Мой отец был этаким честягой. Уж если он дал кому-то слово, то в лепешку расшибется, но слово данное сдержит. Не любил он людей подводить. Как бы себя не чувствовал, а уж если кому-то пообещает что-то сделать, то непременно сделает. Все его любили. Жизнь прожил, а врагов не нажил. Жили мои родители скромно, но честно. Отец в шестьдесят лет вышел на пенсию, занялся дачей. А зимой всё свободное время книги читал да телевизор смотрел. И нет-нет, да стопочку беленькой нальет себе тихонько, опрокинет, да и дальше за книжку возьмется. А уж если стопочки две-три опрокинет, то книжку отложит да гармошку свою в руки возьмет. Гармошка старенькая, лет ей пятьдесят не меньше. На мехах уже и заплаты отец делал, и кнопки некоторые западали, ремни все латаные-перелатанные. И вот возьмет гармонь в руки и сидит песни на слух подбирает. Отец мой никогда музыкальной грамоте не учился, да и какая учеба раньше была в деревне? Школ то музыкальных раньше в деревнях не было. А слух у отца был, песни легко подбирал. И вот накатит по маленькой и сидит играет. Песни не пел, а играть любил. А я петь любила. Много песен народных в детстве знала. Ни одно семейное застолье без гармошки не обходилось, поэтому и песен много народных знала. Как затянем всей родней, а папа командует нами: что играет, то и поем. Счастливое время было!
И вот в один год я с маленькими детьми у родителей какое-то время жила. Купила новую квартиру, и там делала ремонт. Жить с маленькими детьми там было невозможно, и поэтому перебралась на время к родителям. И что-то была я не в духе тем вечером. Сидит отец себе на кухне, гармонь мучает. Дети спят. Еле их тогда уложила. А с кухни мало того, что телевизор громко орет, так еще и батя на гармони играет. Вот и пригрозила ему, что гармонь на помойку полетит, если он не успокоится. Но папа у меня добряк и весельчак был. Даже не обиделся на мою грубость. Улыбнулся мне и говорит: «Вот умру, ты гармонь не выкидывай, а в гроб мне положи, я буду тебе играть с того света, а ты на этом петь». Покачала я головой, глаза закатила, да и спать ушла.
Когда у отца случился инсульт, я жила уже отдельно, и не сразу узнала о том, что он в больнице. А тридцатого декабря его не стало. Второго января мы отца похоронили. Провожали в последний путь папу из ритуального зала, что расположен при городском морге. На улице в тот день стоял мороз, и мне пришлось зайти в родительскую квартиру за теплой дубленкой, чтобы не околеть на кладбище. Когда я зашла в комнату отца, где в шкафу хранились зимние вещи, то мне сразу на глаза попалась осиротевшая гармошка, одиноко стоящая на кресле. Слезы полились у меня ручьем. Я вспомнила, как накричала на папу, когда он играл на этой гармони, вспомнила как он улыбнулся мне, и просьбу его вспомнила. Не знаю, о чем я думала в тот момент, но я взяла гармонь, положила ее в пакет и понесла с собой в прощальный зал. Нужно ли говорить о том, какими глазами смотрели на меня все присутствующие, когда я возле гроба достала из пакета гармошку и положила ее в ноги покойного отца? Гармошка была не очень большая, и поэтому она хорошо уместилась в гробу. Так и заколотили крышку гроба с гармошкой внутри. Так и похоронили.
В Рождество, седьмого января, было девять дней со дня смерти моего папы, и вся родня собрались, чтобы помянуть его. Я с раннего утра помогала маме накрывать стол, сделала видеоклип из фотографий отца разных лет, зажгла свечу и поставила его фото на стол там, где он всегда сидел, когда у нас собирались гости. Несмотря на то, что за окном стояла зима, в квартире было душно из-за большого числа гостей и горящей свечи. Когда мужчины вышли из комнаты на перекур, я открыла окно, чтобы впустить свежего воздуха. Оставшиеся в гостиной гости, молча сидели, думая о своем.
И вдруг откуда-то с улицы донесся звук гармони. И в этот момент мужчины, выходя с балкона, что находился в другой комнате, открыли балконную дверь, и тонкий тюль в гостиной взлетел прямо до потолка. Пламя на свече от сквозняка погасло, а фотография папы упала. Я бросилась к окну, чтобы его закрыть и посмотреть, кто играет. Окна выходили во двор, но я никого не увидела. Только несколько детей катались с огромной кучи снега, превращенной в горку. А напев гармошки все еще был слышен. «Ой, кто-то с горочки спустился, наверно, милый мой идет». Ничто в тот момент не могло меня переубедить, что это мой отец со своей любимой гармошкой пришел с того света на свои поминки, чтобы посмотреть, кто его пришел помянуть, да и сыграть на гармони, как мне и обещал. И я не смогла сдержать слез. Такой он был, таким и остался, если что пообещал, непременно выполнит. Папа, я люблю тебя.