Да ведь сколько за этот фильдеперс ей издевательств надо вынести.
Ведь он её не каким-нибудь обыкновенным способом,
а подвергает французской любви.
«Собачье сердце»
Бабы любят, когда их раздевают. Любят, когда мужчины стягивают с них белье. Некоторых Гере нравилось раздевать самому, других он предпочитал видеть голыми уже в кровати.
Но Дружинина раздевается сама. Сквозь стеклянную стену ванной комнаты Артём видит, как она снимает одежду. С каждой ее сброшенной вещью, разумные мысли из его головы испаряются. Чем больше она обнажается, тем более диким становится его желание обладать ею — владеть чувствами, желаниями, эмоциями. Она должна принадлежать ему этой ночью. И целых пять месяцев она будет принадлежать только ему.
Никогда не понимал, как можно зациклиться на одной девке, но тем не менее точно знал: Дружинина не надоест ему через неделю. И через месяц не надоест. Он так дико хочет ее, этого времени точно не хватит, чтобы удовлетворить его желание. А ведь только недавно на вопрос друга, не надоели ли ему шлюхи, ответил, что нет. Но увидел Дружинину и решил: надоели. Задолбали. Смотреть на них больше не мог. Разные все лица и такие одинаковые. Все одинаковые. А еще с Радой Дружининой хотелось не только сексом заниматься, но и говорить. Возможно, опять-таки, из-за их прошлого. Может быть, если бы не знал ее раньше, с ней бы тоже не разговаривал. Обменивался нужными фразами лишь бы до кровати довести.
И вот она, наконец, здесь. Сидит голая на его кровати, белеет спиной в сумрачной комнате. Такая красивая. Спокойная. Желанная. Скромная. Есть в ее движениях какая-то сдержанность, — так неспешно она расстилает постель, словно готовится не сексом на ней заняться, а умереть. Зачем вообще ее расстилать?
Рада слышит шаги Артёма за спиной, чувствует, как слегка прогибается матрас под тяжестью его тела, и невольно замирает. Горит ожиданием, томится предвкушением и испытывает… страх. Да, ей страшно. У нее давно не было никого, кроме Антошки. Она привыкла к нему, знает его. И совершенно не знает Гергердта. Он незнакомый, чужой. Ошалелый от сексуального желания и очень для нее опасный.
Надо же, думала, он набросится на нее, стоит им оказаться в кровати, а Гера медлит. Греет ее плечи горячим дыханием, но медлит, не целует. Слегка касается губами шеи и — о, господи! — нюхает ее. Как животное. Шумно втягивает запах, щекоча кожу кончиком носа и вдруг, приподнимая, усаживает ее на себя и крепко прижимает к своему телу.
***
...Рада сидит на кровати. Она после душа, волосы уже высохли. На ней черная футболка с распятьем. Нужно же было надеть что-то на себя, майка залита кофе, вот и схватила, что первое попалось на глаза. А Гергердт все спит.
Пока он спал Рада, наконец, исследовала его квартиру, походила по первому этажу, заглянула в комнаты. Поняла, почему раньше не видела кошку. Кошка, оказывается, живет в кабинете Геры. Есть у него в квартире что-то вроде рабочей комнаты. А вообще, жилище Геры похоже на пещеру. Все темное, много отделки из натуральных материалов: камень, дерево. Даже в спальне черные стены. Умом тронуться... Но планировка такая, что не гнетет этот цвет, успокаивает. Нет двери, нет закрытого пространства. Как будто стены одной нет.
— Артём, — зовет Рада, касаясь губами его шершавой щеки, — тебе твои шлюшки завтрак делали? Тебе кто-нибудь варил кофе в турочке с корицей? У тебя есть турочка?
Гера лежит на животе, заложив руки под подушку.
— Нет, — хрипло отвечает, не открывая глаз.
— Надо купить. Нет, я сама куплю. Ты же ничего не понимаешь в турках. У меня есть новая, керамическая. Буду тебе кофе варить с душой. А кофе-машина — это машина.
Он усмехается, шевелится, перемещает руки немного вверх и подтягивается выше на подушке. Рада смотрит на его широкую спину. Подбирается поближе, проводит ладонью вдоль позвоночника. Задерживает руку на пояснице. И отдергивает ее. У него там два широких шрама. Только она набирается смелости спросить, откуда они, краем глаза замечает кошку и отвлекается. На эту кошку невозможно не отвлечься. Она двигается к кровати. Но так странно идет, подтаскивая задние лапы. Почти их не разгибая.
— Артём, у тебя кошка заболела? Она болеет?
— Если заболела, пусть сдохнет.
— Гера! Как ты можешь? Что с ней?
— Вот ты суетливая с утра, — он со вздохом переворачивается на спину. — Олька уже здоровая. Она просто хромает. Она всегда будет хромать.
Рада не отрывает взгляда от Оли. Та, доковыляв до кровати, приседает на месте и щурится. Улыбается.
— Она не хромает. Она еле ходит.
— Ну, вот такая она у меня калека.
— А что с ней случилось? — Протягивает руки и гладит кошку по голове.
— Не знаю. Я ее котенком нашел. Забилась под колесо. То ли лапы перебили, то ли наехали.
— И ты оставил ее себе?
— Хотел Петровне подогнать подарок. Отвез в ветеринарку, потом пока таскался с ней, лечил, привык, не стал отдавать. Петровне животных опасно доверять, еще молотком огреет. Она бабка темпераментная. Вылечить — вылечили, но вот лапы Олька все равно таскает и прыгать не умеет. Зато по-пластунски только так. Как она вчера к тебе подкрадывалась, это надо было видеть, — смеется.
— Хорошая киса, иди ко мне.
— Не тащи ее в кровать, — строго предупреждает Гера.
— Как это не тащи? — улыбаясь, бормочет Радка и берет животное на руки. — Смотри, какая она ласковая. Ей так хочется, чтобы ее погладили.
— Потом шерсть везде будет. Грязища.
— Ничего страшного, Петровна приберется. Киса, не слушай своего хозяина. Он ничего не понимает. А почему ее Оля зовут?
— Потому что Олимпиада она, потому и Оля.
Рада заливается смехом.
— А почему Олимпиада?
— Ну, не Контрреволюция же. Ты посмотри на нее, она все виды спорта прошла. Как пить дать, с шестом прыгала.
— Артём, ну что тебе приготовить на завтрак? — Рада с наслаждением гладит мягкую шерсть, еще раз отмечая, что кошка у Геры очень ухоженная, вычесанная. У нее выстрижен животик, и шерсть на лапках. И в районе шеи, где ошейник — тоже.
— Секс у меня обычно на завтрак. — Он откидывает одеяло. Иди ко мне, Рада. Рада слаще мармелада…
Впрочем, он ее не приглашает, а сбрасывает кошку на кровать, подхватывает девушку за талию и усаживает на себя. Пытается задрать футболку. Помнит, какая Рада была вчера после секса. Смятенная, глубоко ошеломленная. Дрожащая. Хочет увидеть ее такой снова. Рассмотреть при свете дня. Почувствовать все еще раз.
— Я так не могу… — легонько бьет его по руке, — при Ольке. А вдруг она меня укусит.
Артём тянется за одеялом и накидывает его на кошку.
— Не укусит. Теперь она будет сидеть тише воды, ниже травы, чтобы ее из кровати не выкинули.
— Ладно тогда. — Рада быстро стаскивает с себя футболку и трусики.
…Гергердт так и не сказал, чего хочет на завтрак. Ну, ладно. Значит, будет есть то, что нравится Раде. А Рада ужасно голодна и хочет яичницу с луком.
Пока Гера в душе, она жарит яичницу и варит кофе. Находит в холодильнике творожный сыр, мешает его с зеленью, делает бутерброды. Черт его знает, будет Гера это есть или нет, но сам виноват. Надо яснее озвучивать свои предпочтения. Ну, ветчину и колбасу он точно будет. Ни один нормальный мужик от мяса не откажется.
Рада накрывает на стол. В голову лезет шальная мысль, и Дружинина хватает свой мобильный. Пишет Артёму сообщение:
«Понравилось?»
Через несколько минут приходит ответ. Рада улыбается и читает:
«Эпично. Драматично. Почему пришла?»
Она откладывает телефон и орет через всю квартиру, глядя на второй этаж:
— Чё, неужели так плохо было?! Пойдем повторим!!!
Гера хохочет, сбегая по лестнице в гостиную. Быстро идет к барной стойке, за которой они будут завтракать.
— Конечно, повторим. — Достает из заднего кармана презерватив и кидает на стол. — Мы забыли. — Улыбается, но в этой улыбке нет ничего мягкого или призывного. Она холодная, бесцветная. Его. — Или ты какую-нибудь хрень жрешь?
— Нет, — спокойно отвечает Рада.
— Сделаешь от меня аборт, убью нах*й. Поняла? — ледяным тоном предупреждает он.
Она смотрит на него совершенно ясным взглядом. Не дрогнув, не смутившись.
— Поняла. Тебя сложно не понять.
Они усаживаются за стол, но есть не торопятся. Смотрят друг на друга. Потом Гера опускает взгляд на тарелку и берет вилку.
— Артём, не знаю, зачем я тебе это говорю, но, кажется, должна. Я не забеременею. Я не могу иметь детей. — Она быстро говорит и снова соскакивает со стула.
Забыла положить на стол салфетки.
— Тогда можно вообще не предохраняться.
— Да, — подтверждает Рада и садится на место.
Кладет салфетки, осторожно берет свою чашку. Не поднимает глаз, но чувствует, как пристально Гера смотрит на нее. Делает глоток кофе.
— Да, я курю с тех пор. Пять лет назад у меня был выкидыш. Я уже мало курю. Могу сигарет пять в день выкурить, могу три. Могу ни одной. А могу неделю не курить. А поначалу по пачке в день выкуривала. Ужас. Ненавижу дым, ненавижу сигареты. Ненавижу. Ненавижу.
— А ты Антошке тоже завтраки делала? — спрашивает Гергердт, неожиданно переводя тему. А думала, что он и дальше будет приставать к ней с вопросами, готовилась оборвать его.
— Нет, — спокойно вздыхает. — У него жена есть, пусть она делает. А у тебя жены нет.
— Логично, — ухмыляется Гера.
У Рады звонит мобильный. Она берет трубку сразу, перекидывается парой равнодушных фраз. Отнекивается от встречи, находя правдоподобные аргументы. На вопрос, по-видимому, где она находится, говорит: не дома. Лаконично отвечает. Четко. Коротко. Такими фразами, что и не придраться. Не сказать, что врет. Но ведь врет же.
— Да, это Антошка. Мужик, с которым я сплю, — подтверждает Дружинина, откладывая телефон в сторону. Хотя Артём не спрашивает.
— Осторожнее со словообразованием. Ты же знаешь, как я уважаю и люблю русский язык.
— Спа-ла? — переспрашивает Рада со смехом.
— Да, — кивает, пережевывая яичницу. — Вот теперь правильно. И не надо впредь позволять себе такой небрежности, а то я начну страшно нервничать.
— Хорошо, я постараюсь, — продолжает смеяться. — Ревнуешь, Гера? Так быстро?
— Ревную? Нет, ревновать я не буду, сразу убью кого-нибудь, и все.
— Кого? — веселится она.
— Кому как повезет.
Дружинина хохочет.
— Гера, вкусно тебе? Вкусно? Что ты молчишь? Ешь и молчишь. Ничего не говоришь, а я старалась. Что ты любишь Гера? Скажи! Я что-нибудь приготовлю специально для тебя. Я очень хорошо готовлю.
— Я люблю все, что делается в духовке.
— А творожную запеканку? Любишь? — засыпает его вопросами.
— Наверное, — пожимает плечами.
— Я сделаю. Вкуснейшую. Я умею.
Она улыбается. Смотрит на его обнаженный торс. На мощные плечи и сильные руки с набухшими венами. Потом берет бутерброд с творожным сыром. Гергердт вдруг крепко хватает ее за левое запястье. Рада вздрагивает и пытается освободиться. Выдернуть руку. Он сжимает так сильно, что она чувствует боль. Улыбка тут же тает на ее губах.
— Ты каждый раз нюхаешь еду, перед тем как есть?
Она заливается румянцем. Возвращает хлебец на тарелку и смущается. Не знает, зачем он спрашивает. Не знает, как ответить.
— Прости, — зачем-то извиняется, — стараюсь себя контролировать, но не всегда получатся. Да, я… такая нюхачка. Очень реагирую на запахи. От некоторых меня откровенно тошнит. Я потому попросила вчера тебя помыться. Твоя туалетная вода... меня от нее подташнивало. Пожалуйста, не пользуйся ею. Я странная, да.
— Хорошо, — спокойно соглашается Артём и выпускает ее руку из хватки. Наблюдает за ней. Рада сидит в легкой растерянности, смотрит на стол, не зная, как теперь притронуться к еде.
— Продолжай, не заморачивайся, — говорит Гера, уводя от нее взгляд. — Можешь прошерстить весь мой парфюм. Вдруг найдешь еще что-нибудь, отчего тебя тошнит.
— Приятного аппетита. — Она сжимает ладонями свою чашку, стараясь скрыть дрожь в пальцах.
Гера. Зачем он задает столько вопросов?