Мир номер ноль
На белой простыне экрана в финальном кадре застывают двое. Он, конечно, человек, хоть в современном подлунном мире это уже не звучит гордо, она – символ Нью-Йорка, а, значит, Америки, а, значит, и всей цивилизации. Поза отчаяния упавшего на колени астронавта, осознавшего закат человечества как разумной расы, не отражается в медно-бетонных глазницах порушенной песками времени Статуи Свободы. А дальше черный фон титров безжалостно задаёт вопрос зрителю, достаточно ли он перед лицом вечности sapiens, или, может быть, необходимо Сидящему У Мельницы заменить одну главенствующую биологическую ветвь другой, более правильной? Предупреждение недвусмысленно: не ищи сомнительных путей, человек, в техническом хаосе, не покупай иллюзию прогресса в космической бесконечности, а прежде всего наведи порядок в своём собственном доме. Иначе всех знаний и денег мира не хватит, чтобы заплатить по счетам.
Франклин Дж. Шаффнер, снявший в 1968 году «Планету обезьян» по одноименному роману Пьера Буля, свою цену получил: несколько номинаций на Оскар, включение картины в разнообразные списки, вплоть до Национального реестра американских фильмов и устойчивый успех у зрительских масс. Но вопросы, что есть «Планета обезьян», остались. Развлекательное кино с популярнейшим со времен «Бен-Гура» Чарлтоном Хестоном или пессимистическая издевка над порядками современного общества, чьим символом стали три обезьяны-судии «Не вижу», «Не слышу», «Не говорю», если нужно выйти из колеи, одним краем которой являются религиозные догматы, а другим – технологическое потребительство. Причем, режиссер ещё смягчил категорические оттенки французского фантаста – и люди в картине всё-таки превосходят триумвират горилл-шимпанзе-орангутангов как по красоте (что понятно), так и по силе (что вызывает иронию – уж больно легко раскидывает накаченный космонавт ватагу горилл-охотников).
Впрочем, назвать обезьян носителями зла тоже нельзя. В картине его в чистом виде и не существует. Альтернативная реальность, хоть и пробирает до мурашек искривленностью, является обыкновенным зазеркальем, которое интересно не тем моментом, на какой развилке человечество пошло не туда и даже не процессом замещения одних приматов другими. Куда страшнее мысль, а что нам не показали, ограничившись целомудренными лохмотьями диких людей (в книге ношение одежды сильно нервировало племя, ибо символизировало Чужую Силу) и безжизненным городом. Режиссер не стал искать страдания Босха, химеры Гойи и ужас Мунка. Чем-то его полотно похоже на пустынные пейзажи Диллона Марша, чем-то на мир дифференциальных штанов планеты Кин-Дза-Дза, в остальном же упрощенная адаптация книги, доступная для понимания всем категориям смотрящих.
«Планета обезьян» - фильм на обыденные, в общем-то, темы ответственности за сделанный выбор, расплаты за преступления, стоимости случайных и неслучайных ошибок. Пространство фильма насыщено метафорическими метками – вот отчаявшиеся астронавты находят среди бесконечной пустоши одинокий цветок, и сразу же срывают его, сводя на нет титанические усилия растения, вот самым весомым аргументом в пользу былого величества людей оказывается… игрушечная (китайская?) кукла. И где-то улыбается, глядя на происходящее, Господь, на которого постоянно намекает, но прямо не называет Шаффнер. Всё переплетается для того, чтобы в финале растерянное лицо Хестона отобразило трансцендентный ужас человека, скомканного флегматической стихией обстоятельств.
Которого талант Пьера Буля наказал за самый любимых грех альпачиновского дьявола – тщеславие, самоуверенность, самонадеянность. Последние два-три тысячелетия он был всем, пупом Земли, центром мироздания. А стоит закрыть на какой-нибудь условный миг глаза – и властелин всего сущего уже с довольным гугуканьем лезет за бананом и покорно сидит в клетке зоопарка навыворот. Ад может наступить в любой момент, а, может быть, он уже начался. Франклин Дж. Шаффнер сделал безжалостный фильм о том, что вторых шансов не существует. Орфею не встретить Эвридику, борцам за всевозможные истины не воскреснуть, тот незримый микрон, отделяющий человека от животного, не найти. И нет на свете слова ледянее, чем «никогда». А теперь живи с этим, если сможешь.