Часть пятая
Галка задохнулась от возмущения, увидев, что эта рослая, но тощая как палка, девчонка ведет своих цыганят к ее любимой скамейке.
Она выскочила из-за дерева, и, выпрямившись во весь рост, громко крикнула:
- Эй ты, коза, ты куда своих цыганят приперла? Это моя скамейка, слышь?
Юлия обернулась и поморщилась. Воевать со Смирновой ей не советовали все подряд – от директрисы до смешной пятилетней девочки из комнаты малышей. Яну должны были поселить туда, но потом оказалось, что кровать просто не входит в простенок между шкафом и дверью. И маленькую девочку пришлось поместить в комнату старших девочек, почти девушек. Что, естественно, их не обрадовало.
Маленькая пугливая Яна не доставляла особых хлопот, но визиты персонала раздражали девчонок, которым уже было что скрывать от вездесущих воспитателей. А по ночам не давала спать уже сама Яна. Девочка, просыпаясь в ночи, не могла уснуть и тихонько плакала под одеялом. Тоненькие всхлипы разносились по комнате, на нее прикрикивали, отчего она начинала плакать сильнее. Девчонки просыпались, недовольно шептались, потом кто-то шел и звал няню из комнаты малышей.
Особенно почему-то бесилась от этих ночных происшествий Смирнова. После третьей бессонной ночи она подошла к Юле, толкнула ее в бок и прошипела: - Слышь ты, курица, не угомонишь свою малявку, я ее ночью выставлю за окно. Я спать ночами хочу, а не сопли ее слушать. Ты поняла? – она бешено глянула на Юлю. Та кивнула. Вся цыганская смелость куда-то улетучилась. За Нюсю Юля боялась больше, чем за бестолковых мальчишек. И потому вечером, после отбоя, Юля, под презрительные взгляды старших, увела Нюсю к себе в комнату. Сегодня дежурила Инна Андреевна и Юля упросила ее оставить сестру в своей комнате. Сводила сестер в душ, увела и уложила Регину, машинально выполняя свои обязанности старшей, и только потом пошла к себе. Нюся сидела на стуле около ее кровати, подняв ноги и прижав их руками к себе. Юля быстро расстелила кровать, буркнув своим соседкам что-то про спокойную ночь, и поманила сестрёнку пальцем. Уложив девочку рядом с собой на узкую односпальную кровать, Юля по привычке начала гладить ее по голове, едва слышно шепча ласковые цыганские слова. Согревшись, обняв руками старшую сестру и трогательно уткнувшись носом ей в подмышку, Нюся уснула почти сразу.
…Утром Инна Андреевна разбудила их пораньше – чтобы Нюся успела перелечь в свою кровать до прихода воспитателей. Юля подхватила сестру на руки и понесла в комнату через длинный холодный коридор. Она задержалась на пороге комнаты, прищурившись, чтобы глаза привыкли к полумраку. Быстро и тихо ступая к кровати Нюси, стоявшей в самом углу, она не заметила, как за ней из другого угла, что поближе к окну, внимательно и настороженно наблюдала Галка.
Юля аккуратно положила свою ношу на кровать, прикрыла сестру тонким одеялом и низко наклонилась, чтоб поцеловать. Ночная сорочка задралась и Галка, цепко ловившая каждое движение цыганки, увидела огромные, уродливые бледно - желтые пятна на ее ногах выше колен. Галка знала, что это означает.
… Когда-то давно, когда она не умела давать сдачи и биться насмерть, ее избили девчонки из ее «семьи», как назывались их группы в том, старом, детдоме. За сигареты. Которые она и не брала.
Потом, спустя время, уже почти перед самым расформированием детского дома, Галка выяснила, что сигареты украла Жаба - толстая очкастая девчонка из соседней «семьи». Галка долго и с чувством била Жабу за углом детдомовского гаража, заманив ее туда с помощью пацанов. Она била ее за все – за свой выбитый зуб, за покалеченную ногу, за отбитые почки, которые ныли и болели до сих пор. А ведь ей было всего девять. Девять! За то, что когда она, избитая, валялась под кустом сирени в их детдомовском парке, Жаба наслаждалась тортом от шефов и ехидно хихикала, глядя как воспитательница носится в поисках «этой несносной Смирновой, которая испортила им весь праздник».
А Смирнова плакала, выплевывая кровавую жижу и вытирая лицо жесткими листьями сирени. Уже поздно вечером прокралась она через черный выход, который редко закрывался, в здание, и, дождавшись, когда няня уйдет в туалет, проковыляла в свою комнату. Девчонки – ее ровесницы, не спали. Самая младшая – Галка так и не смогла вспомнить ее имя, соскочила с кровати и подбежала к ней на цыпочках.
- Галка… - начала она. Галка подняла голову и девочка отскочила от нее - избитое, кровавое от подсохших корочек лицо, было похоже на маску зомби. – - Ой, Галка, кто тебя так?
Галка поморщилась, вдохнула и неожиданно для самой себя заплакала. Беззвучно. Так, ка умеют плакать детдомовские дети.
Девочка неловко погладила ее по плечу: - Галка, не плачь. Сейчас Ада придет, еще хуже будет!
Аду – Антонину Дмитриевну, ночного воспитателя, которая пришла к ним в детдом из детской колонии, боялись все. Жесткая, даже жестокая, она одинаково карала своей мощной рукой и старших и младших. Средних лет, крепко сбитая, как тумбочка в больничной палате, с крашеными хной короткими, по-мужски стриженными волосами и цепким жестким взглядом, с негромким, но пробирающим до костей голосом и ухватками зэчки, она была тем «пугалом», которой существует во всех детским домах. Домашних детей пугают бабайкой, а детдомовских пугали Адой…
Но Галка не могла остановиться. Девочки задвигались, подбираясь к ней ближе, пытаясь успокоить. И привлекли внимание воспитателя. Фигура Ады появилась в дверях неожиданно.
- Так, я не поняла, что это за бедлам? Вы почему не спите, а, мартышки?
Галка сжалась от страха. Девочки разбежались по своим кроватям. А Галка не могла сдвинуться с места.
- Та-а-а-к, Смирнова, появилась, звезда моя! – растягивая слова, произнесла Ада и поманила Галку пальцем. – Ну - ка, иди сюда, поговорим за жизнь, мартышка. Мартышками Ада называла только малышей, старшие были крокодилами…
Галка обреченно пошла на свет. Ада двумя пальцами подняла ее голову за подбородок. И тут губы ее сжались в две ниточки. Неожиданно для всех в комнате и для Галки тоже, Ада аккуратно развернула девочку в коридор. – Ну-ка, пошли, звезда моя, пошли, расскажешь, как ты до жизни такой дошла. Девчонки зашушукались. Ада резко обернулась. – Так, а ну, никшни, мартышки! Всем отбой. И молчок, понятно?
Девочки почти синхронно кивнули и попрятались под одеяла.
Ада вела девочку молча, но очень осторожно, подмечая подволакиваемую ногу и согнутые коленки, и опухшую челюсть.
Она завела девочку в небольшую каморку ночного воспитателя и усадила в кресло у обогревателя, сверху аккуратно прикрыв стареньким одеялом. Августовские ночи были довольно зябкими. Молча заварила чай, добавила туда пару ложек сгущенки и поставила на небольшой столик у кресла. - Пей чай, потом поговорим, - сказала ей Ада и вышла из комнатки.
Галка зажмурилась. Было и страшно и хорошо. В теплой уютной комнате, прихлебывая через боль в челюсти сладкий вкусный чай, она сидела и думала - почему ее так не любит Бог, о котором рассказывала старая уборщица тетя Нина. Галка допила чай, а Ады все еще не было. «Что будет послезавтра?» - со страхом думала девочка. Эта страшная семнадцатилетняя Конарева, которая дала ей сроку до послезавтра вернуть эти сигареты. Галка вздрогнула, вспомнив, как кричала, размазывая кровавые слезы по щекам:
- Да не брала я их, честное слово, не брала.
– Не брала? А кто их брал? Тебя Зубова ваша видела! Ты шарилась в раздевалке. – Я носок искала, - кричала Галка, но ее не слушали.
Сигареты были той валютой в детском доме, за которую можно было купить и продать все - и новенькие носки, и школьный рюкзак, и шапку, сворованную у домашних детей в школе, где они учились.
Послышались тихие шаги и в комнату вошла Ада со старенькой сумкой через плечо.
Ада присела около нее: – Ты не бойся, я тебя сейчас осмотрю и обработаю, я умею. Если то-то сломано, придется вызвать врачей и милицию. – Она внимательно смотрела на девочку. Та поморщилась: - Не надо милицию, они меня совсем убьют.
- Кто тебя и за что? И не ври мне, Смирнова. У тебя одна попытка.
Галка серьезными глазами посмотрела на женщину: - Я не вру, честное слово, Ада…ой, - она сконфуженно примолкла.
Женщина тихо засмеялась: - Да знаю я как вы меня называете. Говори дальше.
- Это из-за сигарет. Старшим кто-то подарил такие тонкие красивые сигареты. Их украли. А я в раздевалке долго одна была, я носок свой искала, которые мне подарила наша тетя Нина.
То, что у Галки мерзли ноги из-за запущенного матерью ревматизма, знали все вокруг, и их уборщица, тетя Нина, как-то связала и подарила девочке носки из собачьей шерсти.
- Нашла? – спросила быстро Ада, ловко обрабатывая девочки ссадины и ранки шипящей перекисью.
- Нет, - удрученно ответила Галка и ойкнула.
- Терпи, казак, атаманом станешь, - шикнула на нее незлобиво Ада, продолжая обрабатывать и заклеивать пластырем крупные царапины. – Я тебя завтра в медпункт отведу и попрошу положить в изолятор. Там тебя не тронут. А я тут попробую разобраться.
Галка схватила ее за руку: - Не надо. Пожалуйста. У нас не любят любимчиков.
Ада хмыкнула: - А их нигде не любят, девочка. Но я осторожно, ты не бойся. И, вот что, как подзаживет, будешь с моим сыном на дзюдо ходить, я за тебя попрошу. Пойдешь? Не подведешь меня?
Галка смотрела во все глаза на такую страшную Аду, которой пугали и маленьких и взрослых детдомовцев и которая сейчас ей предлагала свою помощь и даже обрабатывала ссадины и синяки.
- Что смотришь? Будешь ходить, спрашиваю? - Ада хмуро посмотрела на девочку. Та поспешно закивала головой.
- Ну вот и договорились, - Ада удовлетворенно кивнула головой и наклеила последний пластырь. – Зуб я тебе не вставлю. Нога пока будет болеть. Спина болит? – она тронула поясницу девочки. Та охнула, скривившись. – Завтра пойдёшь со мной в медпункт ,скажешь – с качели упала, поняла?
Галка кивнула головой. Ада отвела ее обратно в комнату, перед этим еще раз напоив чаем.
Но утром не было ни медпункта, ни Ады. Утром была комиссия и избитую Галку спрятали от греха подальше в холодном классе на втором этаже, куда никто не ходил.
Галка ждала Аду на следующий день. Избитой девочкой никто не интересовался .по совету Ады она сказала ,что упала с качели. Но Ады не было ни на следующий день, ни позже. Лишь через две недели девочки узнали, что возвращаясь домой, Ада попала под машину. Пьяный подросток угнал машину и не справился с управлением. Ада успела отпрыгнуть, но машину повело прямо на нее и впечатало в стену ларька на базарной площади…
- Ох, - услышала Галка сдавленный шепот и вырвалась из своих воспоминаний. Юля выпрямилась и тихо охнула, прижав руку к боку. «Значит и здесь били», - отметила про себя Галка. Юля обернулась, но Галка успела прикрыть глаза, претворившись спящей. Ее раздражала эта девчонка. Злила. Почему - она и себе не могла ответить. Вот бесила она ее и все. И эта малявка, так напоминавшая ей сестру, с которой их разлучили, тоже раздражала. Потому что напоминала ей Анечку. Потому что звала ее старшая так, что Галка вздрагивала всякий раз. Свою младшую Галка тоже звала Нюсей.
Нюся. У Галки заныло сердце. Каждый раз при воспоминаниях о сестре у нее ныло там, под ложечкой. От страха за Нюсю, которую в последний момент забрали от сестры, от беспомощности и бессилия.
Юля вышла. Галка на цыпочках подошла к кровати малышки, обернулась – не видит ли кто? Но все спали. И аккуратно поправила одеяло. Она смотрела на эту тоненькую цыганскую девочку с нецыганской внешностью и думала о своей сестре. Своей Нюсе.