Как знаменитый советский прыгун в длину едва не закончил со спортом в молодости.
В 2009 году экс-рекордсмен мира по прыжкам в длину, двукратный призер Олимпийских игр Игорь Тер-Ованесян дал большое интервью «СЭ» в рамках рубрики «Разговор по пятницам» Юрию Голышаку и Александру Кружкову. В материале ниже – рассказ Тер-Ованесяна о горнолыжной травме и отношениях с легендарным Валерием Брумелем.
- Расскажите, как вы разбились на горных лыжах перед Играми-60 в Риме.
- Готовиться к сезону решил в Карпатах. Набрал кучу учебников английского языка, книжек по психологии, йоге и поселился один в избушке высоко в горах. Катался на лыжах, булыжников в свою берлогу натаскал, подкачивая мускулатуру. Играл в отшельника. Хотел через йогу отыскать у организма возможности для роста. И вот однажды, катаясь на лыжах, сорвался с холма. Пролетел десять метров и задницей наткнулся на пень, который торчал из-под снега. Размозжил всю ягодицу, заработал сотрясение мозга плюс небольшое обморожение получил. Врачи сказали, что спорт теперь не для меня.
- Но вы-то считали иначе?
- Конечно. Пока полтора месяца валялся во Львове на больничной койке, всю жизнь переосмыслил. Понял, что прежде работал неправильно. Начал относиться к себе по-другому. Но главное было восстановить мышцу, которая полностью атрофировалась. Придумывал специальные упражнения и пахал, пахал. В конце концов сумел отобраться на Олимпиаду, откуда вернулся с бронзовой медалью и новым рекордом Европы.
Кстати, именно в больнице познакомился с Брумелем. Он как раз приехал на сбор во Львов и зашел проведать. «Как самочувствие?» - спрашивает. «Хочешь - взгляни», - отвечаю и сбрасываю одеяло. Валера смотрит - я весь синий…
- С Брумелем общались до последнего дня?
- У нас были непростые отношения. Оба в спортивном смысле «небожители», это и сблизило. Вместе тренировались в институте физкультуры, затем шли обедать. Уж на что, а на еду-то Брумель денег не жалел. Это был культ.
- Что особенно уважал?
- Шашлык по-карски. Брумелю было очень важно выспаться, хорошенько поесть и уединиться с девицей. Валерка был… Словно могучее, примитивное животное. Образования ему очень не хватало. Детство трудное, во дворе лупили. Решил заняться спортом. Потом забросил школу.
- Почему?
- Директор сказал учителям: Брумеля не обижайте, это наша спортивная надежда. Чемпион. Валера сразу смекнул - ага, на учебу можно плюнуть. Все сойдет с рук. Уже тогда шагал по головам. Постепенно это превратилось в стиль поведения. С журналистами, например, мог вести себя просто по-хамски. Кажется, даже к концу жизни Брумель многих вещей так и не понял.
- Вы хоть раз стали жертвой его характера?
- Был момент. Когда Валера упал с мотоцикла и получил страшную травму, не оставлял надежду вернуться в сектор. Я же сказал честно: «Называй вещи своими именами. Прежним Брумелем не станешь уже никогда, больная нога не позволит. Убьешь годы на пустую затею. Попробуй заняться чем-то другим. Тебя любят, любые двери откроются…»
- Брумель обиделся?
- Ну да. Решил, что в него не верят, не поддерживают в тяжелую минуту. В его книге я прописан как отрицательный герой. Мол, он трудяга, волевой парень, ишачит до седьмого пота, пытаясь совершить невозможное. А рядом какой-то хлюст указывает на путь полегче.
В 90-х я был замминистра спорта, встречался с Валеркой. Говорил ему: «Как спортсмен - ты более великий. Но почему не желаешь вкалывать? Почему не возьмешься хоть за что-то? Даже не представляешь, как изменится твоя жизнь!» Предлагал устроить на работу - только приходи и сиди. Здоровайся. Брумель - ни в какую. Постоянно находил отговорки. Помню один эпизод…
- Расскажите.
- Незадолго до Олимпиады-96 в Москву из Атланты приехал армянин, профессор математики. Отыскал меня на стадионе: «Игорь, вы мой кумир!» Вдруг навстречу Брумель. Подсел к нам, познакомился. Профессор говорит: «Будете в Атланте - жду в гости, у меня там дом». Валерка за эту идею моментально ухватился. Записал адрес, телефон. Кто бы знал, какое последует продолжение.
- И какое?
- На Олимпиаде снова вижу этого профессора - он хватает меня за рукав и шепчет в ужасе: «Брумель приехал. Я встретил его в аэропорту. Но у него ничего же нет! Ни денег, ни гостиницы, ни аккредитации!»
- Чудеса.
- Вот именно. Профессор указал на Брумеля в толпе - и сам поскорее растворился. Валерка остался на мое попечение. Не бросать же его. Провел в ложу, где сидели президент Международной федерации легкой атлетики Примо Небиоло со свитой. Наблюдали финал прыжков в высоту. Сунулся к Небиоло. Так, мол, и так, недоразумение. Брумель в Атланте, а жить негде.
- Что Небиоло?
- Послал меня подальше. Как и другие чиновники: «Игорь, нам бросать Олимпиаду и заниматься твоим Брумелем?» Да, думаю, сегодня эту проблему точно не решу. Хорошо, у меня, как члена совета ИААФ, шикарный номер, огромная кровать. Уместимся. Ближе к полуночи заглянул в наш штаб, говорю ребятам: «Можете меня поздравить» - «С чем?» - «Сегодня сплю с Брумелем». Народ переполошился, отыскали ему отдельный номер. Смотрю - а у Валерки с собой только кейс.
- А где вещи?
- Так и я спросил - вещи-то где? Показывает на кейс - вот! А там две бутылки водки, рубашка, нижнее белье и тапочки. «И это все?!» Брумель улыбается: «Ты же сам меня учил: минимум туда, максимум - обратно».
- С Юрием Власовым общаетесь?
- Редко. Давным-давно столкнулись на улице. Я еще прыгал, Юрка закончил. Говорит: «Не устал заниматься ерундой?! Спорт - такое бессмысленное занятие…» Мне кажется, в нем сидела обида от проигрыша Жаботинскому в Токио. Чувство это осталось с Власовым на всю жизнь. Он болезненно самолюбив. Это что-то на уровне патологии.
- Власов хоть нашел себя в другой жизни.
- Были и трагедии, люди ломались. Володя Ященко, Володя Трофименко, тот же Брумель... Юра Степанов, который покончил жизнь самоубийством. Это лишь из легкой атлетики. Для кого-то расставание с большим спортом - трамплин в новую жизнь. А для кого-то - испытание, стресс. Когда человек, привыкший побеждать, внезапно осознает, что похожих эмоций больше получить не может. И ничего взамен. Одна пустота.
- Вячеслав Фетисов в своей книге писал, что однажды подумывал о самоубийстве. У вас таких мыслей не было?
- Не представляю, какая в душе должна быть пустота, чтобы всерьез об этом думать. Или надо допиться до белой горячки.