Детство моё было очень беспокойным. Мы с дворовыми пацанами росли по большей части сорняками при родителях. Да оно и понятно — родители наши горбатились сутками напролет в лихие 90-е, стараясь не дать нам умереть с голоду. Ну а мы, местная шпана, были предоставлены сами себе, целыми днями ошиваясь на улице. Где мы только не побывали тогда! Какие-то заброшенные стройки, глухие леса, заболоченные озера, военные полигоны. На последнем, кстати сказать, чуть не закончились все наши похождения. Однажды мы накопали несколько неразорвавшихся мин от миномета и старых гранат. Кто-то (уже не помню кто) сказал, что из них можно вытопить тротил. Мол, он только от удара взрывается, а от огня — нет. Второй «умник» подтвердил, что видел такое мероприятие в фильмах про партизан. И пошло дело... Развели костер, принесли к огню мины — начали их разбирать. Неизвестно, чем дело закончилось бы, вернее, очень даже известно, но тут, на наше счастье, на полигоне появился грибник. Он явно был из отставных военных. Это я понял по тому, как быстро грибник оценил ситуацию, каких мощных пинков нам навешал и какие слова кричал вслед несостоявшимся подрывникам.
После перестройки закрылся единственный завод у нас в городке. Однажды люди пришли на проходную, а их не пустили к станкам крепкие ребята с бритыми затылками. Мол, все, завод ваш тю-тю, и сами вы валите отсюда, пока целы. Пришлось родителям, проработавшим на заводе почти всю свою жизнь, срочно искать другую работу. Отца я детстве почти не видел — он работал и днем и ночью, приходя домой лишь под утро, чтобы поспать хоть немного и снова бежать на заработки. Мама пахала домработницей на нового русского, а потом еще шила по вечерам для соседей. С ней мы все-таки виделись, когда голод загонял меня домой. Она, кстати, несмотря на ужасную жизнь, всегда находила доброе слово для меня. И не забывала приласкать.
Как я любил ее нежные мягкие руки! Она имела привычку гладить меня по коротко стриженой голове.
Может, потому и не пошел я по кривой дорожке, как многие мои школьные товарищи, — из-за ее любви и веры в меня. Спасибо тебе, мама! Я все время об этом думаю, когда, приезжая домой, иду на местное кладбище, где половина пацанов из моего класса, половина дворовых друзей лежат. Чего им не хватило, чтобы не вляпаться в грязищу 90-х, чтобы не ввязаться в бандитские разборки, в которых все в основном и полегли? Я уверен: чуточки домашнего тепла и внимания. Нет, я не осуждаю их родителей. В принципе, все мы росли в нормальных советских семьях, где приучали к труду, к самостоятельности, к ответственности. Просто родители моих однокашников, измотанные безденежьем, безысходностью, ежедневной борьбой за гроши, за корку хлеба, на секунду упустили из виду своих мальчишек. А вот мама меня не отпускала никогда, ни на секунду. Всегда держала под присмотром. Когда был маленьким — за руку водила, когда стал постарше — привязала нежностью и любовью.
Помню, как полез я с ребятами на территорию того самого заброшенного завода, на котором некогда трудились мои родители. Мы с друзьями часто брали друг друга на слабо, так сказать, и доказывали свою смелость, по-дурацки рискуя жизнью. Вот и в тот раз, забираясь на вышку, я замерзшими красными руками ухватился за металлическую перекладину и... грохнулся на бетонный пол, усыпанный арматурой и осколками разбитого стекла. С высоты 4—5 метров. Потерял сознание на пару минут, очнулся — ребята надо мной столпились и трясут за плечи, страшно перетрусили. Увидев, что я хлопаю глазами, помогли мне подняться. Кровь стекала по лицу из рваной раны на голове, струями по разрезанным рукам, и, стоило мне наступить на левую ногу, как я почувствовал пронзительную боль. Кое-как донесли меня пацаны до двери квартиры. Позвонили — и были таковы, никто не хотел ждать справедливого гнева родителей. Надо признаться, выглядел я столь жалко, что мама не стала сильно ругать меня. А отца, как обычно, не было дома. Отвезла она меня в больницу, наложили мне гипс на сломанную ногу, и лежал я в постели месяц, а потом еще месяц ковылял лишь по квартире на костылях. Все это время мать старалась не отходить от меня без надобности. Нога страшно болела, плохо срастаясь, и это было самым большим наказанием за то приключение. В первые недели, чтобы как-то облегчить мою боль, мать садилась возле меня и тихонько гладила
по рукам, по груди, по искалеченной ноге. От легкого прикосновения ее теплых рук я засыпал, забывая о мучениях. И все удивлялся, как это она действует на меня лучше анальгина! А мама говорила: «Так у матерей руки волшебные!»
С тех пор прошло больше 20 лет. И мама уже ушла в иной мир... А отца не стало еще раньше. Я скучаю по ним, особенно по ласковым рукам мамы. Вот про руки-то ее и речь. Через пару лет после ее смерти я попал в страшную аварию.
Мою машину вынесло на встречку на скользкой дороге, и она, развернувшись несколько раз, влетела прямо в какой-то внедорожник. Удар пришелся на водительское место, и из покореженной машины меня вырезали специальными ножницами. Но я этого даже и не помню, очнулся-то в больнице. Это мне рассказали, как все было. Пришел в себя: весь забинтованный, с трубочками из всех мест, болит все... Я не чувствовал ни рук, ни ног, просыпался иногда от того, что кто-то громко стонет — оказывалось, я. Закрывая глаза, я сам себе казался одним сплошным сгустком адской боли. В палате я слышал, как соседи шептались: «Да-а, повезло мужику! Такие обычно не выживают». Я пережил три операции, меня буквально собирали по кусочкам. И знаете, что помогло мне поправиться? В забытьи я чувствовал, как чьи-то нежные руки мягко гладят мои раны, уродливые швы и забинтованные конечности, слышал давно вроде забывшийся ласковый шепот матери: «Тихо-тихо, сыночек, знаю, больно тебе, мой маленький... А я вот поглажу тебя, и полегче станет. Боль скоро уйдет, потерпи немного. Все будет хорошо. Не сомневайся. Я точно знаю. Все будет хорошо...»
И, просыпаясь от искусственного сна, вызванного лекарствами, которые мне кололи, я и правда чувствовал себя лучше. Я все время старался заснуть, чтобы снова услышать ее голос, и не хотел просыпаться. Потому что, когда я спал, мне было хорошо. Я вроде снова был здоров...
— Пугачев! Просыпайтесь! Пора менять бинты, — обычно меня вырывала из блаженства медсестра. —Чего стонешь? Обезболивающие будем колоть?
— Валяйте...
В тот миг, когда раздавался ее скрежещущий голос, исчезал целительный шепот матери и ощущение ее волшебных рук. Я почти возненавидел эту сестру. Но когда она уходила, причинив моему телу адовы муки своими процедурами, мама возвращалась. И, утирая мои скупые неконтролируемые слезы, снова повторяла: «Ничего, сыночка, все уже проходит. Завтра болеть не будет. Вот увидишь!» И правда, назавтра я заявил медсестре, что мне не нужно обезболивающее...
— Ты чего это? Как это не нужно? Потом орать будешь ночью! И так жалуются на тебя, спать не даешь соседям...
— Не буду я орать. У меня ничего не болит.
Конечно, боль снова подступила ко мне ночью. Я скрежетал зубами и смог заснуть лишь под утро, и опять «на дежурство» пришла покойная мать, совершенно осязаемо гладившая мое исковерканное тело, омывавшая слезами мои раны.
Через неделю боли, к большому удивлению всех врачей, совсем прошли. Ну, не совсем, их можно было терпеть, скажем так... Я явственно шел на поправку, причем мой лечащий доктор сказал: «Вы —феномен, молодой человек! С такими травмами валяются у нас по полгода, а у вас прекрасная динамика, вы имеете все шансы выписаться через пару недель. Хорошо мы вас лечим». Я не стал говорить ему, что это вовсе не их заслуга. Ну, точнее, не только их! Как же я был благодарен маме! Только вот увидеться с ней мне уже не довелось. С той самой минуты, как ушла боль, исчезла и покойная мать.
Я через 20 дней выписался из больницы и на своих ногах, правда с палочкой, первым делом отправился на могилу родителей с огромным букетом белых хризантем — любимых цветов мамы. Увы, при жизни она получала их не слишком часто. Это очень меня печалит... Прости, мама.