ИЗ МОЕЙ БЕСЕДЫ С ОЧАРОВАТЕЛЬНОЙ КАТЕЙ СЕМЁНОВОЙ (видео-фрагмент внизу, фото в студии – Антон Великжанин).
Вы, по-моему, единственная из звёзд советской эстрады, кто не мечтал с детства о сцене, о карьере…
- Во-первых, про певицу, композитора - это вообще была запретная в доме тема, потому что меня заставили поступить в музыкальную школу, заставили…
Дома у нас не было инструмента, и я ходила к соседскому Андрюхе Кудрявцеву…
Ну, сколько мне… 8 лет было…
И я, значит, пела песню, "разливалась"… И преподаватель говорит: "А где мама этой девочки?" Пришла моя маман, у меня же мама была - это гроза всех, её боялись все. Ну, во-первых, характер боевой, военный. А во-вторых, когда она меня родила, она потеряла голос. И она очень хрипло разговаривала со всеми, при необыкновенной красоте… Пришла, значит, моя маман… И Зоя Ефимовна ей сказала, что: "Вы знаете, вы делаете преступление, что девочку не учите музыке". И у нас в доме появилось пианино.
А они всё время курили на кухне… Я всё время лежала под дверью кухни и слушала, как они разговаривают матом, "впитывала", значит… И вдруг я, лёжа под дверью, услышала, что она говорит: «Девки, я своей… (ну, у меня домашняя была кличка, меня мама звала «пиздулька моя») на три года взяла пианино, в кредит.
Слово "кредит" мне было вообще никак не знакомо, но я усвоила - "три года». Я ворвалась в кухню, тоже со страшным матом, потому что я так разговаривала с пелёнок и стала орать на маму, на её подруг: «Я не хочу на три года! Я хочу навсегда!» Ну, потом мне пытались внушить, что: «Это мама так сказала, она просто деньги будет выплачивать три года, а вообще - это твоё пианино». А к чему я всё это рассказываю? Вы что-то у меня спросили этакое…
Я поинтересовался: «Почему не было никаких мыслей о карьере сценической?»
- А, да… И вот, меня заставили поступить в музыкальную школу. И это был кошмарный кошмар и ужас, я с тех пор никогда не делала маникюр.
Я не любила… Я не выучила ноты, я необучаемая… Так бывает, это не шутка. Я - необучаемая. Есть какие-то вещи, которых, ну, я не могу постичь. Я не могу постичь, как пишутся ноты на линейках.
Для композитора это странно!
- У меня есть магнитофон, я всё напеваю… Я все свои программы выучивала практически по слуху. Моя педагог - Евгения Александровна Штальберг меня звала «крокодилом». У меня была папка с Чайковским, как у всех… И по дороге в музыкалку у меня были "Русские пироги", кафе - не кафе, но там были русские пироги, чай и пироги. И я обгладывала ногти, желательно до крови, чтобы мне было больно. А иногда я приходила вот с такими рукамии говорила: «Евгения Санна, я замёрзла, я не могу…». - И она: «Господи, когда этот "крокодил" закончит музыкальную школу, я напьюсь, как свинья, у памятника Пушкину!» Почему? Он от нас далеко…
И вот так я училась. Но у меня была какая-то нереальная техника. Я была, как цирковая артистка. Я поступила в 9 лет, и мамы не стало. Думаю: "Я больше и музыкой не буду заниматься". И началась вот эта история: "В память о маме, надо закончить…". И когда тебе всё время это талдычат… Я всегда знала, что, когда я закончу музыкальную школу, я топором разобью пианино и вообще забуду думать про это про всё. Но семь лет надо было отучиться.
И вот однажды… Ну, я уже взросленькая была, захожу с папкой - с Чайковским в "Русские пироги"… Я же работала, у меня же деньги свои бывали…
А работали кем, лаборантом или…?
- Нет. Подъезды мыла… В школе, с 5-го класса, да… Ну, как я работала? Я подрабатывала, меня устроили…
Но это по трудовой книжке?
- Конечно, по чужой… Устроили свекровь моей сестры, пенсионерку, и я несколько раз в неделю ходила, два подъезда у нас во дворе убирала.
И я такая, за булками, за чаем… И вдруг - тыдын! - Евгения Санна сидит! И я подхожу и говорю: «Евгения Санна, я же к вам иду!» Типа, на урок… А она говорит: «Катя, ты всё равно не дойдёшь! Давай хоть чаю нормально попьём».