Часть 2. Украина как Вьетнам. Конструирование цугцванга
В общественно-политический дискурс вошел концепт трактовки Украины как «анти-России»[1]. При всей «тяжести» данного концепта у него был шанс стать не финальным приговором в отношениях двух стран, а поводом для переосмысления ситуации и разворота в неконфронтационное русло. Деструктивный компонент концепта фиксировал то, что крупное государство, страна славянского ареала, не смогла или не захотела сформировать свое содержательное понимание с опорой на созидательные начала, идеи развития, а пошла по пути самоидентификации через отрицание.
Тем самым Украина фиксировала себя как «нет» по отношению к характеристикам, связанным с Россией, испытывая при этом хорошо видимый со стороны дефицит конструктивных наполнений и фактически не имея ничего, что можно было бы положить на противоположную чашу «да». Из положительных утверждений, по сути, оставалась только географическая аксиома: «Украина –– это Европа». Возможно поэтому интуитивно украинский истеблишмент сначала как бы в шутку, а потом вполне серьезно стал транслировать идею-концепт Украины-Руси, из которого открывался путь к поиску конструктивной трактовки Украины как некой «правильной» версии России.
Опора могла быть гипотетически найдена в демонстрации приемов построения экономики с низкой коррупционной нагрузкой (апелляция к архетипу справедливой общности), использования парламента для введения культуры публичного разрешения спорных ситуаций (апелляция к архетипу вече) или демонстрация практики разрешения меж- и внутрирегиональных этно-культурных сложностей в пользу общего интереса (апелляция к традиции синкретизма и синтеза, что, во многом, было сильной стороной великокняжеского периода современного пространства восточнославянских государств).
При том, что в рамках внутриполитических кампаний в Украине звучали лозунги и политические обещания в данном ключе (запрос на такие изменения фиксировался на разных этапах социологией), ничего из этих возможностей не было использовано для формирования морального «перевеса над северным гегемоном». Аспект «мягкой силы», как и формирование самодостаточного видения развития государства-нации были полностью провалены в Украине.
Чем дальше, тем очевиднее становилась неуместность заявленной словесной конструкции, которая из потенциально выигрышного стратегического хода свелась к самоявленному продукту работы медиа и политтехнологов.
Во второй половине 2021 года отбрасываются возможные неконфронтационные альтернативы, включая те, что были ключевыми избирательными обещаниями текущей украинской администрации, и начинается форсированное формирование ситуации для неизбежного военного конфликта. Активное и прямое, даже демонстративное, участие внешних по отношению к региону акторов в развитии ситуации в направлении военного сценария безапелляционно указывает на геостратегические мотивы предпринимаемых шагов. Говорить о том, что защита независимости Украины была целью таких действий –– абсурдно. Сложно в серьез считать, что наращивание обоснованных военных угроз в отношении России, которая и так уделяла первостепенное внимание военному аспекту безопасности на украинском направлении последние 8 лет, вело к обеспечению долгосрочных национальных интересов Украины.
При всей публичной риторике, вооруженные силы «по стандартам НАТО» не являются магической формулой. За этой фразой стоит всего лишь один из возможных вариантов организации штатного расписания и уставных документов вооруженных сил, а также номенклатура калибров боеприпасов. Не более. Само по себе это не дает ничего. Поставки вооружения из стран НАТО при всей серьёзности отдельных компонентов в масштабе территории носили идеологический смысл и выполняли роль дополнительного мотиватора для России задумываться не только о переговорно-дипломатической линии.
При всех возможных сложностях современного этапа развития Российской Федерации, победить ее в войне один на один технически не возможно. Более того, чтобы Россия в принципе проиграла в какой-либо войне, учитывая сформулированные положения военной доктрины[2], она [Россия] должна «играть в поддавки», т. е. ограничить себя в использовании созданных военных возможностей.
Учитывая артикулируемую оппонентами России позицию о том, что они противостоят тираническому режиму, отпадает возможность логического расчета, что Российская Федерации отступит под давлением негативной внутриполитической динамики. Политтехнологи девальвировали весомость термина «авторитаризм»: авторитарные и тем более тоталитарные режимы –– это системы правления наиболее устойчивые к протестным настроениям внутри страны, равно как и внешним угрозам силового характра. Именно поэтому эти режимы и являются антидемократическими, поскольку они игнорируют социальные настроения и конфигурируют их любыми возможными средствами для выполнения иных, стратегически (идеологически) обоснованных целей. В этой связи совершенно невозможно одновременно считать В. Путина диктатором (автократом) и рассчитывать на падение его режима под давлением протестной уличной активности или угрозы силового давления.
Таким образом, нагнетание военной напряженности в Украине никак не могло способствовать жизненным интересам Украины. Это было формирование предлога для войны –– «Танкинского инцидента» –– в намного более крупном масштабе, но ровно с теми же целями, то есть с целью изменения геостратегического ландшафта макрорегиона.
Если бы речь шла о защите Украины, то любой вариант дальнейшего замораживания конфликта с полным прекращением вооруженных действий сторон на востоке Украины был бы верным направлением. И для этого был комплекс инструментов на базе «Минских соглашений». Данный путь не иллюзия. Есть пример очень длительного развития ситуации вокруг Кипра. Итог: спустя десятилетия военное противостояние стало бессмысленным. Это не значит, что его нельзя запустить заново. Конфликт можно сконструировать, при наличии мотивов[3], но прежние мотивы потеряли должное значение и ситуация может быть полностью преодолена невоенными средствами.
В феврале 2022 года Украина начинает резко наращивать интенсивность военных действий на востоке страны, и не останавливается даже после признания Кремлем ЛДНР и шагов по гарантированию военной помощи ЛДНР со стороны России. Если бы Украина, как актор в текущей конфигурации стремилась избежать войны, то после таких изменений она должна была экстренно, под эгидой мирового сообщества, запускать переговоры о деэскалации, Но делалось обратное, что свидетельствует об использовании Украины как «безотказного» сценария запуска войны с участием России в регионе ее жизненно важных интересов. Этот сценарий был задействован после «осечек» с Беларусью и Казахстаном.
Возможно, изначально Украина должна была нанести удар при запуске неконтролируемого насилия в Беларуси и втягивания России в процесс в 2020 году, действуя одновременно с Польшей.
Это не выглядит совершенной фантастической версий. Именно в 2019 году формируется 61-я отдельная егерская бригада ВСУ. Она расположена на белорусском направлении. Подразделение специализированное на действиях в лесу и заболоченной местности, полностью контрактное. С белорусской стороны в это время нахоодились только пограничные войска[4].
Можно предположить, что перечисленные сценарии далеко не исчерпывают всего того, что было заготовлено сс целью вьетнамизации пространства СНГ. Как минимум, уже представлены достоянию публики планы по Приднестровью. Не уходит напряжение в Центральной Азии по вопросу водных ресурсов, равно как и опасность со стороны Афганистана.
Для того, чтобы отнести указанные события к простому стечению обстоятельств надо дать вразумительный ответ: почему при многочисленных инициативах эскалации, которые объективно выгодны для всех публично участвующих сторон, события упорно толкаются в наиболее проблем и даже катастрофическом направлении.
[1] http://kremlin.ru/events/president/news/66181
[2] https://www.interfax.ru/russia/451591
[3] https://www.rbc.ru/politics/19/11/2020/5fb511fd9a79471518356a51
[4] https://www.belvpo.com/103030.html/