— Саша, ты слышал? Катя… ее больше нет! — голос мой сорвался, а руки вцепились в шкаф, будто он мог спасти меня от этой новости.
Сын стоял у окна, спиной ко мне, и молчал. Только бутылка на подоконнике звякнула — пустая, как его взгляд последние годы.
Я ждала, что он обернется, скажет хоть что-то, но он только плечи сгорбил, будто тяжесть всего мира на них легла.
И вдруг меня осенило: «Теперь Саше достанется половина всего». Да, хотите честно? Вот так прямо и подумала — о наследстве. Потому что у моего Саши ничего больше не осталось, кроме этой возможности получить своё. И водки, конечно, — куда ж без неё, когда жизнь не сложилась.
— Тромб, говорят, — выдавила я, сама не зная, зачем. — В двадцать шесть лет… Кто бы мог подумать?
Он повернулся наконец. Лицо серое, как асфальт, глаза мутные — то ли от слез, то ли от выпитого. А ведь были времена, когда он смеялся, мечтал. Да что теперь, осталась тень от человека. А всё эта жена бывшая постаралась.
— Мам, я пойду, — буркнул он, потянулся за курткой и чуть не споткнулся.
***********
Саша был желанным ребенком, моим любимым сыном. Я растила его одна — муж погиб, едва малышу год стукнул.
«Семья — это святое», — учила меня мама, и я верила. Работала на заводе, штопала Сашке штаны, готовила из того, что удавалось раздобыть. А он рос умным, добрым. Учителя говорили: «Инженер будет, мосты строить станет!» Только мосты он так и не построил...
В конце девяностых завод, на котором трудился Сашка закрылся, работы не стало. В то же время сын женился на Наташке — красивой, с длинными ресницами и языком острым, как бритва.
Я сразу поняла, что не пара она ему, но молчала. Катя родилась в девяносто восьмом — солнышко наше, светлые кудряшки, смех звонкий. Я думала, вот оно — счастье.
Но Наташка начала пилить мужа: «Мало зарабатываешь, дома не бываешь, плохой отец!»
А он старался. Шабашил на стройке, потом в автосервисе, но не везло ему с работой, что ж делать.
А потом появилась водка — сначала по выходным и праздникам, а потом и каждый день.
«Жизнь не сложилась, мам», — говорил он, наливая очередную стопку. И заливал горе в бутылке.
Развелись они быстро. Наташка забрала Катю, а Саша остался ни с чем. Алименты? Да какие алименты, если он сам на хлебе и воде сидел, а то и на одном спирте?
Я ему твердила: «Сынок, борись за дочь!» А он только рукой махал: «Мам, не лезь».
Катя же выросла хорошей девушкой — умница, красавица. Работала маркетологом — я и слова-то такого не знаю, но деньги там хорошие, это точно. Квартира своя, машина, счет в банке — выбилась в люди, без отца своего непутевого.
Только с Сашкой моим она не общалась. Обиду копила всю жизнь, а я знаю, кто виноват — Наташка, бывшая невестка. Это она Кате мозги промыла, настроила против него.
*******
Через две недели после похорон я решила взять всё в свои руки. Позвонила Наташке — трубку она взяла с третьего гудка, голос ледяной, уставший.
— Наталья, давай по-человечески, — начала я, сдерживая дрожь. — Саша — отец Кати. Он имеет право на наследство.
— Право? — она хмыкнула так, что у меня в ухе зазвенело. — Какое право, Галина Петровна? Он за всю жизнь ни рубля на нее не дал! Запои свои оплачивал, а не дочку. У меня документы есть — судебные решения. Всё в наличии.
— Запои?! — я задохнулась от злости. — А ты его до них довела! Ты его пилила, да Кате внушила, что он ей никто!
— Я ей жизнь дала, образование — отрезала она. — А он где был? В бутылке своей утопал.
— Неправда! — крикнула я, но она уже бросила трубку.
Я кинулась к Саше. Он сидел на кухне, перед ним — пузырь, уже наполовину пустой, и старый альбом. Катя там еще маленькая, в красном платьице, улыбается у елки. Новый год. Я тогда оливье готовила, а он с ней снеговика лепил. Теперь от того Саши только тень осталась.
— Сынок, надо бороться, — сказала я, садясь рядом. — Это твоя дочь, твоя кровь! Ты имеешь право на половину её имущества.
Ну как мне объяснить сыну, что я уже не тяну нас двоих на свою пенсию. Что я устала оплачивать его запои, загулы. Ну пусть сделает хоть что-то для себя и меня!
Он поднял глаза — красные, мутные. И вдруг тихо сказал:
— Мам, а может, она права? Я ведь правда не был отцом. Не работал толком, пил, пропадал. А с Катей… даже не пытался наладить отношения. Думал, потом разберусь. А теперь — поздно.
— Саша, не смей так говорить! — я схватила его за руку, но он выдернул её и резко встал.
— Пойду за добавкой, — буркнул он и вышел, хлопнув дверью.
*********
Через неделю пришла повестка в суд. Наташка подала иск — лишить Сашу наследства.
Я тащила его туда, чуть ли не за шиворот, сама не своя от ярости. В зале пахло сыростью и старыми бумагами. Судья — женщина строгая, лет пятидесяти, смотрела на нас, как на героев плохой мелодрамы.
— Александр Иванович, вы признаете, что не платили алименты? — спросила она, листая папку.
— Признаю, — голос его был хриплый, после долгого запоя.
— И не общались с дочерью?
— Не общался.
Я вскочила:
— Да вы послушайте! Он хотел, но она не давала! Это Наташка Катю против него настроила, обиду в ней взрастила!
— Сядьте, — оборвала судья. — Здесь суд, а не кино.
А потом был приговор: «Лишается права наследования».
Наташка сидела с прямой спиной, а Саша молчал. Я ждала крика, борьбы, хоть чего-то! Но он встал и пошел к выходу, а я осталась сидеть, чувствуя, как мир рушится.
********
Дома он заперся в комнате. Я стучала, звала, но он не отвечал. Только вечером вышел — бледный, с бутылкой в руке.
— Мам, я уеду, — сказал он тихо. — В деревню, к дяде Мише. Может, там пригожусь, огород заведу. Здесь мне не место.
— Саша, ты что? — я задохнулась. — А я? А мы?
— Прости, — он отвел взгляд. — Я все прос… пропил.
И ушел. С сумкой через плечо, в старой куртке. А я стояла у окна и смотрела, как он удаляется прочь от дома. И вдруг поняла: это не Наташка нас добила. Это мы сами себя потеряли — где-то между его бутылками и моими мечтами о счастливой жизни.
*******
Прошел месяц. Саша звонит редко, говорит, что копает грядки, помогает дяде Мише чинить трактор. Голос спокойный, но пустой — водку, видно, не бросил.
А я сижу одна, смотрю на фото Кати — успешной, красивой, с машиной и квартирой, — и думаю: она выбилась в люди, а мы с Сашей утонули. Может, это и есть справедливость? Мы хотели наследство, а потеряли друг друга. И никакие деньги этого не вернут.