История плена и жизни техасца среди индейцев.
ОГЛАВЛЕНИЕ.
Предисловие.
Введение.
1. Я попадаю в плен.
2. Мы путешествуем по стране.
3. Побег Вилли.
4. Индейские пытки.
5. Мы добрались до деревни.
6. Я становлюсь индейцем.
7. Попытка побега.
8. Моя родня на волосок от гибели.
9. Я отправляюсь в набег.
10. В набеге.
11. Я скальпирую мексиканца.
12. Бой с команчами.
13.Некоторые приключения.
14. Назад в резервацию.
15. Торговля с мексиканцами и набеги.
16. Мы остаёмся в движении.
17. Беглое знакомство с индейскими обычаями.
18. Захватывающая поездка.
19. Я нахожу золотой прииск.
20. Захват стада скота.
21. Бой с рейнджерами.
22. Бой на равнине Кончо.
23. Лишения в метелях, набегах и тд.
24.Мы удираем.
25.Карновисте убит.
26. Я веду жизнь отшельника.
27. Я изготовляю седло.
28. Я становлюсь воином команчей.
29. Мой первый набег с команчами.
30. Каннибализм тонкава.
31. Куана Паркер.
32.Рассказ о битве.
33. Прогон через лагерь бледнолицых.
34.Убийство охотника на бизона.
35. Я получил выстрел в ногу.
36. Я поймал стрелу в колено.
37. Мы опережаем собак.
38. Солдаты убили наших женщин.
40. Попытка меня убить.
41. Моё возвращение.
42.Триумф материнской любви.
43. Я примиряюсь с цивилизацией.
44. Цивилизаторское влияние.
45. Другие пленники.
46. Член семьи Куаны Паркера.
Эпилог.
ПРЕДИСЛОВИЕ.
Дэйл Гиз.
Большинство историков согласны в том, что «Девять лет среди индейцев,1870-1879: Повествование о неволе и жизни техасца среди индейцев» Германа Леманна – одна из лучших историй о неволе среди апачей и команчей, когда-либо опубликованных.Фрэнк Доби назвал её «лучшим описанием неволи на юго-западе».
История Германа впервые была опубликована в 1899 году братьями Джонсонами из Печатной Компании в Сан-Антонио, Техас. Записана она была Джонатаном Джонсом, судьёй округа Мэйсон,Техас, и носила название «Индианология». Читаем название титульного листа: «Сокращённая история индейских племён апачей и команчей. Для развлечения и общего знания. Сформулирована из обобщённой беседы с Германом Леманном, Вилли Леманном, миссис Бьюхмайер и другими.
Версия 1899 года большой на сегодня раритет (отличающийся от «Девяти лет среди индейцев», опубликованной Бэкманн-Джонс Компани, в Остине, Техас, в 1927 году). Во-первых, Вилли Леманн, Мина Кайзер и госпожа Бьюхмайер не принимают участия в более поздней работе. Во-вторых, Герман надиктовал обе версии с прямодушием и чувством юмора, а издание 1927 года более тщательно отредактировано, чем «Индианалогия». На протяжении более чем двадцати лет я использовал историю Леманна-охотника в своих университетских аудиториях в качестве первичного источника знаний о жизни индейцев Равнин глазами этого удивительного человека.
Рассказ Леманна есть история подростка, родившегося в семье немецких иммигрантов вблизи Фредериксбурга, Техас. В возрасте одиннадцати лет он был захвачен апачами-мескалеро и в итоге приобрёл у них статус воина. Через пять лет он убил влиятельного знахаря апачей и вынужден был сбежать от них, чтобы сохранить свою жизнь. Добровольно присоединившись к команчам, он продолжал свой жизненный путь как индеец равнин, пока Куана Паркер не убедил его возвратиться к своей матери в Техасе. Делает он это с неохотой, с большим трудом адаптируясь в индустриально развитом обществе.
Герман рассказывает, что апачи и команчи вели свою деятельность в группах и редко когда собирались большими числами. Также он подтверждает фактическим материалом, что все такие группы имели в своём составе то или иное число белых и мексиканских пленных детей. В ходе своего повествования он упомянул имена многих из них. Продолжая размышлять о своей жизни, он сообщил следующее: «Моя карьера была довольно разносторонней. Я жил как дикарь и как цивилизованный человек, и хотя я люблю старых своих индейских товарищей, облагораживающее влияние цивилизации привнесло большие изменения в меня. Когда я был диким, то жаждал убийств и воровства, так как меня учили, что это есть способ выживания, но теперь я знаю, что это не так. Сейчас я не забрал бы человеческую жизнь и ничего бы не украл».
Через глаза Германа мы узнаём о роли в повседневной жизни индейских женщин, выполнявших всю работу, кроме изготовления оружия и курительных трубок. В то время, как рождение младенца мужского пола привносило существенное ликование, так как это означало, что родился будущий воин, рождение младенца женского пола удостаивалось небольшого внимания. Он отметил, что незаконнорожденные дети были редкостью среди коренных американцев, и если замужняя женщина совершала прелюбодеяние, её наказывали отрезанием носа.
Рабы мужского пола, такие, как Герман, очень ценились, так как они представляли собой воинское пополнение для племени. За довольно непродолжительный период времени, Герман прошёл курс боевой подготовки воина, благодаря чему выучился езде на лошади, методам ведения боя, изготовлению луков, стрел и щитов, а также отравленных стрел. Видимо, он быстро выучился и рано повзрослел, полюбив своих индейских товарищей и их образ жизни. Позднее у него было несколько возможностей для того, чтобы покинуть их и присоединиться к своей семье в Лойял-Вэлли, Техас, однако он предпочёл им общежитие с народом апачи. Лишь после пьяной драки, во время которой при самозащите он убил знахаря, ему пришлось бежать от апачей, чтобы спасти свою жизнь. Вместо возвращения в свою семью, он решил стать команчем и продолжить образ жизни индейского воина Равнин.
Особый интерес у студентов и учёных вызывают изложенные Германом характеристики, очеловечивающие коренных американцев, то есть, в его повествовании они предстают ни благородными, ни кровожадными дикарями. Например, он описывает инциденты, в которых они совершали небрежные, комичные и трагические ошибки. В одном случае их застали за купанием техасские рейнджеры, которые забрали всех их лошадей и убили нескольких воинов. В другом моменте один воин случайно выстрелил себе в колено, а в ещё одном случае один из людей Леманна, охотясь на антилопу, убил воина, одетого как антилопа, и ставшего, таким образом, тоже жертвой облавы. Мир и гармония не всегда господствовали среди равнинных племён. Иногда команчи и апачи объединялись в союз против белых, а иногда они отчаянно бились друг с другом. Некоторые группы апачей даже воевали друг против друга. Основной причиной этого часто был алкоголь, или «хуш». Особенную ненависть команчи питали к племени тонкава, помогавшего белым в войне против них. Герман даёт наглядное описание каннибализма, который они практиковали на команчах.
Материя религии – это нечто, что Герман, вне всякого сомнения, постигал, рассматривая её как с белой, так и индейской точек зрения. Он так это описал: «В одном набеге, оказавшись вблизи Смутинг-Айрон-Маунтин, мы забрали двадцать пять лошадей, сломали ограждения и вынесли понравившиеся вещи, и мы полагали, что Великий Дух предназначил им быть неоплаченными и общедоступными, и если бы Великий Дух хотел бы, чтобы страна была огорожена, он сам обнёс бы её забором». Герман и его индейские компаньоны верили в загробную жизнь, и часто хоронили своих скончавшихся товарищей вместе с их оружием и бизоньими шкурами, а также с лошадьми и слугами. Последних убивали с этой целью. По поводу богослужения, он высказывается откровенно: «Я видел столько же искренности и меньше лицемерия среди индейцев в их богослужении, чем когда-либо после того, как я оказался у белых. Я рад, что Бог пощадил мою жизнь и позволил мне видеть такие удивительные изменения. Я почитал его единственным способом, который знал, когда был индейцем. Сейчас я поклоняюсь ему на манер просвещённого белого человека».
Ненависть к белым, одна из доминирующих тем в повествовании Германа. Он ссылался на то, что говорил Викторио: «Белый человек является врагом индейца, поэтому индейцы должны оставить сражения между собой и объединиться на борьбу с бледнолицыми. Когда я уезжал, то увидел, что много бледнолицых так же много, как побегов травы на равнинах или звёзд на небе, и если мы продолжим бороться друг с другом, то все будем уничтожены белым человеком». Герман отметил, что равнины были переполнены охотниками бизонов, которые убивали животных ради их шкур. Он видел тысячи туш бизонов, «приведшие нас в отчаяние от лицезрения этой бессмысленной бойни нашего основного продовольственного ресурса». Он так говорил: «Наши люди каждый день убывали. Военные отряды и налётчики могли уйти и никогда не возвратиться. Мы провели большой совет, в котором участвовали и другие племена, и договорились убивать всех белых, приходящих на нашу территорию. Убейте их, как они уничтожают нашу дичь. Убейте их, как они убивают наших воинов. Убейте их, как они убивают наших скво и детей. Преследуйте и убивайте их, пока остаётся хоть один из нас. На исходе совета мы провели большой военный танец».
Не только охотники на бизонов были их целями. На ковбоев и скотоводческую индустрию пришлась часть их вражды. Апачи и команчи воровали в Техасе крупноголовый скот и продавали его индейцам пуэбло в долине Рио-Гранде. Герман говорил: «Пуэбло жили в Мексике, и на приграничной земле они были великими торговцами и говорили на мексиканском языке. Кроме этого, они содержали собственные стада, и назначали за скот хорошую цену. Мы часто получали от них галеты, сахар, кофе, муку грубого и тонкого помола, и это кроме ружей и боеприпасов. Мы могли получить от этих парней почти всё, что не пожелали бы (но обычно это были мескаль или виски), и они были верны своим обещаниям, но мы никогда не платили за что-либо, пока это не получали. Кредитная система была непопулярна среди наших племён».
Форт Баском, построенный возле Тукумкари в Нью-Мексико в 1863 году, предназначался как раз для сдерживания или пресечения подобного обмена, и всего другого, что называлось «торговля команчеро». Мексиканские торговцы привозили на южные равнины разнообразные наименования товаров, чтобы обменивать их команчам и апачам на скот, лошадей и мулов, сворованных из техасских ранчо. Он так об этом написал: «Однажды мы поехали на юго-восток, и повстречали партию дружественных мексиканцев с вьючными осликами, хорошо нагруженными мукой, едой, сахаром и незначительными безделушками для обмена всего этого на индейских лошадей и мулов. Они располагались с нами одним лагерем в течение нескольких дней». Мексиканцы время от времени присоединялись к индейцам в таких налётах. Он так вспоминает один случай: «Как-то группа мексиканцев пришла в наш лагерь, чтобы поторговать. Они имели при себе много мескаля, кукурузного виски и табака, так что большая часть племени просто перепилась. Затем сто сорок индейцев и шестьдесят мексиканцев отправились в налет за скотом, и западнее форта Гриффин, на старой тропе, мы повстречали большое стадо, перегоняемое в Канзас».
В другой раз Герман подробно изложил то, как апачи и команчи встречали на равнинах мексиканцев, чтобы обменивать им лошадей на сахар, еду, галеты, ружья, боеприпасы, виски и мескаль. Иной раз им приходилось отдавать десять лошадей за одну винтовку, а однажды они дали двадцать лошадей за одну игольчатую винтовку. Настолько жизненно необходимым был такой товарообмен, можно понять из того, что ношение мексиканских скальпов на поясе делало воину мало чести.
В то время охотники на бизонов почти полностью заполонили собой пространство южных равнин. Герман говорил, что многие из них были богатыми спортсменами, «зеленью» (новичками) из штатов, вооружёнными превосходным оружием, а также оснащённые первоклассным полевым снаряжением. Следовательно, индейцы хорошо обеспечивали себя имуществом этих охотников. Кого-то они убивали, а кого-то жалели. Одна такая личность, упомянутая в версии 1899 года, была захвачена, ограблена и, в конце концов, помилована. Затем каждый воин ударил его один раз, когда он проходил сквозь строй своих захватчиков. В итоге он дал обещание переместиться в свой лагерь и попытаться заставить белых держаться вне их территории. Точно такие же люди, как этот охотник, приходили всё в больших и больших количествах, и повсюду возводились ранчо и форты.
Когда группа апачей, а затем и команчей, куда входил Герман, перемещались по Техасу и Нью-Мексико, они находились в постоянном поиске пищи, которая состояла из мяса бизона, лошади, мула, домашнего скота, медведя, антилопы, оленя, пекари, древесной крысы, собаки, скунса, опоссума и…. вшей (особенно после охоты на бизона). По словам Германа, диких мустангов индейцы захватывали путем «оглушения их внезапной острой болью от стрелы, пущенной ему (мустангу) вдогонку, точно в загривок. Слишком низкое попадание или, наоборот, высокое, делало его непригодным или даже убивало. Необходимо было очень метко стрелять, но мы были в этом умельцами». Герман отмечал, что его народ использовал собак для охоты и защиты, а однажды ньюфаундленд успешно защитил ребёнка от волков.
Религия являлась важной частью охоты. В версии 1899 года Герман говорил, что «апач всегда помнил о великом Создателе, и находился в постоянном благоговении и почтении перед всем природным, перед каждым творением Бога. Он не имел понятия о христианстве, но он кланялся каждому сорняку, который он согнул, каждому водному потоку, который он пересёк, и просил прощения у каждого животного, которого убил, и всегда хвалил или обращался к Великим Духам после каждого преследования, конфликта или боевых действий».
Когда-то Герман играл в азартные игры, например, используя части кактуса с разным числом пятен по сторонам для игры в крэпс (игра в кости). Иной раз индейцы много ставили на умение своих товарищей выхватить верёвкой антилопу из убегающего стада. Сёдла, одеяла, лошади и ружья переходили из рук в руки, и Герман был одним из фаворитов ставок. Он отметил, что добросовестный воин обязан был выплатить игорный долг.
В своём введении в издание 1927 года, Марвин Хантер написал, что Герман женился на «роскошной» девушке в Лойал-Вэлли, и позже ушел жить на Индейскую территорию, - на землю, отведенную команчам федеральным правительством. В версии 1899 года Герман включил главу под названием «Работа, супружество и вещи похуже». Он рассказал о работе, которую он выполнял в Лойал-Вэлли, о ссорах и выпивках: «я полюбил пиво и другие крепкие напитки, и когда человек делал что-нибудь, и мне это не нравилось, я не ссорился с ним. Но я с удовольствием отправил бы его в аут». В итоге он попросил мисс Баркс выйти за него замуж, и она ответила согласием. Несмотря на то, что её отец относился к нему одобрительно, он не считал, что Герман женился удачно, так как характер у его дочери был скверным. Герман очень любил свою первую жену, но позже она изменила ему. Он так вспоминал: «У меня было всего пять долларов банкнотами, но я влез на своего пони, поехал к команчам в форт Силл и провёл там несколько недель с Куаной Паркером». По истечению нескольких месяцев, он решил возвратиться за своим скотом, находившимся в Лойал-Вэлли. Он нашёл свою жену с другим мужчиной, и затем так описал то, что произошло потом: «Я отвёз жену к её матери и сказал той, что предпочёл бы стать разведённым, чем жить с такой женщиной. Вылетело несколько грубых слов, но я оставил её там, чтобы больше никогда не увидеться с ней вновь».
После развода, Герман купил упряжь и фургон, и занялся перевозкой грузов. Он продолжил пить и драться, и поэтому Методистская Церковь решила изгнать его из паствы. Он играл, состязался в лошадиных бегах, делал быстрые деньги и тратил их так же быстро. В Черри-Спрингс, Техас, он управлял салуном и сделал лёгкие деньги. Но, по его же словам, он стал слишком жирным и выпил слишком много. Он продал салун, и вскоре истратил всю выручку от продажи. Единственная ссылка на его вторую жену исходит из этого его утверждения: «Теперь я нашёл хорошую женщину в качестве супруги. У неё есть двое смышленых маленьких мальчика, что делает наш дом весёлым, и я грызу землю в поиске средств для существования».
Через это удивительное повествование, Герман довёл до нас историю парня, вырванного из своей семьи и вброшенного в чуждую культуру, но при этом в образ жизни, волнующий подростка. Он возмужал и полюбил этих людей, и они ответили ему взаимными чувствами. Мы приобрели больше, чем просто понимание того, как они жили, сражались и умирали. Герман сообщил свою историю так, как будто он жил среди своего народа. Их история стала его историей, со всем её насилием, трудностями, юмором, страстью и любовью.
ВВЕДЕНИЕ.
Марвин Хантер.
Герман Леманн, с кем эта книга имеет дело, родился в семье этнических немцев 5 июня 1859 года. Он был захвачен группой индейцев апачей примерно в одиннадцатилетнем возрасте и прожил с этим племенем четыре года. Позже у него возникли проблемы с членами племени, и он вынужден был бежать, чтобы спасти свою жизнь. Он ушёл в изолированный горный район, где провёл в одиночестве около года, а затем отправился к племени команчи, в которое был принят, и оставался с ним до возвращения к своему народу, уже взрослым к этому моменту, и во всех отношениях диким индейцем. Во время своей неволи, он забыл язык своей матери, отказался от образа жизни белого человека, стал кровожадным, крадущим дикарём, и когда вернулся в цивилизацию, его принудительно удерживали от побега и возвращения к своему племени. Но со временем он всё же смирился, вновь научился цивилизованно вести себя, и в итоге стал добропорядочным гражданином.
Я знал Германа Леманна лично и близко в течение тридцати пяти лет. Когда он был доставлен из неволи моим отцом, уже покойным Джоном Уорреном Хантером, жить в Лойал-Вэлли, в дом матери Леманна, я слышал, как он рассказывал курьёзные случаи из индейской жизни Леманна и как дикий мальчик пугал деревенских детей. Моя мать говорила мне, что если я не буду послушным, то «индеец обязательно заберёт меня». Ещё долго он ходил в своей индейской одежде. Он не любил одежду белого человека, он хотел оставаться в одиночестве в лесу, и держался в стороне от других какое-то время после своего возвращения. Наконец, влияние вечной материнской любви, радостные ассоциации в счастливом семейном кругу, ласковое с ним обращение его братьев и сестёр, привели к полному изменению этого дикарского его характера, и дикость уступила природной добродетели и благородству. Так он вновь стал белым человеком. Тем не менее, он никогда не забывал своих друзей индейцев. Годы спустя после того, как он женился на роскошной девушке в Лойал-Вэлли, специальным решением Конгресса ему был выделен земельный надел на Индейской территории, и он отправился жить на свой участок земли среди своего племени. Да, к его племени, потому что он по-прежнему был команчем в глазах его меднокожих братьев, и он всё ещё обладал всеми племенными правами и привилегиями, и до сих пор ими владеет.
Подавая его историю в данном объёме, я подаю её так же, как он подал её мне, без преувеличений, без хвастовства, и в надежде, что читатель найдёт это повествование интересным и правдивым изложением фактического материала. Есть люди, ещё живущие сегодня, которые знают все обстоятельства, связанные с его захватом и возвращением. Живы до сих пор техасские рейнджеры, которые знают о его участии в боях с ними. Также живы до сих пор индейцы, которые шли с ним по тропе войны и сражались с ним бок о бок в кровавых конфликтах.
Герман Леманн теперь старый человек, и его длинная и полная событий жизнь приближается к концу. Он ощущает тяжесть прожитых лет, но при этом может оглянуться, в далёкое и потускневшее прошлое, без сожалений по поводу любого своего публичного действия в том диком состоянии, совершённом из-за того, что он индейцы научили его красть и убивать. Он считает, что это было правильно. После своего возвращения, он вскоре узнал, что эти вещи неправильные, и теперь не совершает подобного. Его совесть чиста, и он верит, что справедливый Бог простил его за все грехи, которые он совершал в дикости, когда не знал лучшего.
ГЛАВА 1. Я ПОПАДАЮ В ПЛЕН.
Мои отец и мать приехали в 1846 году из Германии, из колонии Принц Зольмс, и поселились во Фредериксбурге, округ Гиллеспи, Техас. Мой отец Мориц Леманн умер в 1864 году. Мать в 1866 году вышла замуж за Филипа Бьюхмайера. Через некоторое время после окончания войны (гражданская война в США, в 1861-65 годы) они получили большой участок земли возле Скво-Крик, примерно в 25 милях северо-западнее Фредериксбурга. На этой пограничной земле они построили свою хижину, и понемногу занимались земледелием и животноводством.
С начала гражданской войны и вплоть до 1872 года, индейцы время от времени совершали свои набеги в Гиллеспи и в соседних округах, расширяя свои ограбления далеко на юг, до самого Остина и чуть ли не до Сан-Антонио. Почва многих приветливых с виду долин была смочена кровью отважных пионеров, которые пытались в дикой местности построить дома для своих семей. Долины Бивер-Крик и Скво-Крик, а также их притоки, словно манили своими обширными пространствами смелого первопроходца, и ещё два или три немецких семейства поселились по соседству с нашим ранчо. Несмотря на то, что все дома располагались в нескольких милях друг от друга, они сформировали ядро небольшого поселения. Почва в этих долинах была очень плодородной, изобиловала водными источниками, обзор во всех направлениях был превосходный, и там было много диких зверей. Из-за преимуществ своего местоположения, и несмотря на набеги индейцев, во время которых множество наших лошадей было похищено, а наш скот калечился и погибал, поселенцы преуспевали, и сегодня их потомки находятся среди наиболее известных своими умственными способностями и богатством жителей округов Мэйсон и Гиллеспи.
Однажды, в мае 1870 года, я со своим братом Вилли Леманном и двумя сёстрами, Каролин и Густой, были посланы на пшеничное поле отпугивать птиц. Густа была совсем маленькой на тот момент, наверно двухлетней, и находилась под опекой Каролины. Мне было около одиннадцати лет, Вилли только исполнилось восемь, а Каролина была уже почти девушкой. Мы заняли позиции для игры, но тут же поняли, что окружены индейцами. Когда мы увидели их ужасно раскрашенные лица, то страшно испугались и поднялись, чтобы бежать домой. Вилли был пойман там, где сидел. Каролина побежала в сторону дома, бросив ребёнка, индейцы выстрелили в неё несколько раз, и она упала, потеряв от испуга сознание. Индейцам некогда было проверять, что там с ней, и они решили, что она мертва. Потом они часто повторяли мне, что она была убита, и я в это верил, пока через ряд лет не вернулся домой. За мной они побегали какое-то время, прежде чем схватили. Я заорал, и начал всеми силами вырываться, и тогда их вождь Карновисте крепко меня обхватил, и здесь началась настоящая драка. Индеец с силой швырял меня, душил, бил, сорвал с меня одежду, отбросил в сторону мою шляпу, которую я носил больше восьми лет, и вообще, я подумал в тот момент, что он убьет меня. Я запустил пальцы в его длинные чёрные волосы и потянул их со всей силы, на которую был способен. Я лягал его в живот, кусал зубами, и почти уже взял над ним верх и освободился от него, когда подоспел другой индеец, по имени Чиват. Тогда Карновисте схватил меня за голову, а этот другой за ноги, и они перенесли меня к забору неподалёку, раскачали и перекинули на другую сторону так сильно, что я взрыхлил лицом и грудью песок с камешками. Я был совершенно оглушён от удара и не мог подняться на ноги, пока индейцы не перепрыгнули через забор и не приблизились ко мне. Вскоре, я совсем голый был надёжно привязан к спине необъезженного жеребца. Индейцы не теряли даром времени, и на полном галопе устремились прочь оттуда. Когда мы скакали через кустарник и подлесок, моя плоть была вся исколота и ободрана шипами мескитов и кактусов, а палящее солнце усеяло волдырями мою голую спину и конечности. В ту минуту смерть, наверное, была бы облегчением для меня. Мой брат Вилли находился в таком же неутешительном положении, как и я, но он совсем не роптал. Индейцы проехали вдоль Лойал-Вэлли и направились к горам Мозли, где в лощине оставили некоторых своих лошадей. Все индейцы, кроме Карновисте, который остался нас охранять, отправились за лошадьми, и когда они скрылись из глаз, мы услышали несколько выстрелов. Карновисте взбежал на возвышение, чтобы посмотреть, кто стрелял, а я и Вилли попытались сбежать, но мой брат не мог проделать это быстро, и скоро Карновисте поймал нас, избил и заткнул нам рты тряпками, и мы могли даже вскрикнуть. Затем он объяснил нам мимикой и жестами, что если мы ещё раз попытаемся сбежать, он нас будет пытать.
Вскоре индейцы возвратились с украденными лошадями, и мы направились на запад. По пути индейцы захватили ещё двух лошадей, серую и гнедую. Одна из них имела клеймо Уильяма Кидда , а другая - мистера Стоуна. Затем мы повернули на северо-запад, проехали мимо ранчо Кайзера и направились к реке Льяно. На берегу они сняли нас с лошадей, меня связали по рукам и ногам, а Вилли только ноги, и затем все улеглись отдыхать. Они не разводили костра и ничего не ели. Мы с братом утром позавтракали. Глубокой ночью нас разбудили, и все мы отправились вверх по Уиллоу-Крик, отклонились вправо от Мэйсона, а потом отряд разделился. Нас с братом тоже разделили, поэтому Вилли поехал с одной партией, а я с другой. Индейцы оставили позади разведчиков, чтобы те проследили, не идет ли за нами погоня, и по возможности замести его следы.
Я поехал с Карновисте. Мы наткнулись на лежащего совсем молодого бычка. Карновисте сделал мне знак, чтобы я поймал его, подкравшись ползком, примерно как собака. Я побоялся не подчиниться ему, поэтому зашёл к маленькому глупышу сзади и поймал его. Карновисте соскочил с лошади, перерезал ему горло, погрузил свой нож ему в живот, вырезал свернувшееся молочное содержимое и принялся есть это, с удовольствием причмокивая, а мне было просто тошно смотреть на это. Он схватил меня, нагнул мою голову в брюшко бычка и возил меня там так, что тошнотворное содержимое покрыло всё моё лицо, забило мои глаза, мой нос, мои уши, и протиснулось глубоко в моё горло. Он зажал мой нос, заставляя меня глотать эту гадость, но мой желудок её не воспринял, и меня начало дико рвать. Потом он вырезал почки и печень, и заставил меня откусывать от них, пока они ещё были насыщены животным теплом. Меня снова стошнило этой мешаниной, но он собрал её с земли и стал опять заталкивать в меня, и меня снова стошнило. Тогда он смочил мою рвоту тёплой кровью и снова стал заталкивать её в меня. Кровь пришлась моему желудку по вкусу и он, наконец-то, удержал эту мерзость. Затем Карновисте отвёл меня к роднику, вымыл моё лицо, усадил рядом с собой на лошадь, и мы присоединились к другим индейцам нашей группы.
ГЛАВА 2. МЫ ПУТЕШЕСТВУЕМ ПО СТРАНЕ.
Проехав какое-то расстояние, мы въехали на холм и разожгли большой костёр, и вскоре разглядели шестерых индейцев, приближавшихся к нам с большим табуном украденных лошадей. Они медленно подъезжали к холму, и когда узнали нас, то смело въехали на него, и тогда все мы уселись, чтобы поглощать ободранного и зажаренного бычка. Затем шестеро индейцев, с которыми находился Вилли, поехали дальше на север. Мы же уничтожили, насколько это было возможно, признаки нашей стоянки, дождались разведчиков и тоже отправились в том направлении. Весь наш путь изобиловал водными источниками, но нам не позволялось пить, хотя я очень страдал от жажды. Мы снова разделились, и Карновисте по-прежнему меня опекал. Он разрядил свой пистолет и дал мне его, чтобы узнать, могу ли я с ним обращаться. Какое-то время мы потешались с ним, и я уже начал думать, что старый дьявол может быть приятным и веселым товарищем, хотя я и не совсем его понимал, а потом он взял и избил меня.
Ни с того, ни с сего, обе группы снова объединились вместе, и, в общем, стало двенадцать индейцев. После короткого совещания, они опять разделились на две партии. Шестеро поехали на запад, и я находился в этой компании. Другие шестеро поехали на север, и Вилли вместе с ними. В тот же день наша партия своровала девять крупных лошадей. Затем мы вновь объединились , и ехали все вместе до заиленного пруда, полного насекомых и благоухающего ароматом тины и лягушек. Здесь все спешились, и индейцы нарвали много хорошей, чистой травы, и раскинули её по поверхности воды, используя ее как сито. Я отошёл немного от индейцев, упал на землю возле пруда и начал втягивать в себя грязную воду через мусор на поверхности воды, наслаждаясь прохладным, освежающим лёгким ветерком, смачивающим моё нёбо, и погружаясь в мысли о доме. Но тут ко мне подошёл старый Карновисте, сунул силой мою голову в тину, и все красные негодяи рассмеялись надо мной.
От этой лужи мы отправились на север, и примерно в четыре часа после полудня, мы убили молодого вола и развели костёр на холме. Индейцы очень аккуратно выбрали сорт древесины, так как, если бы дым поднялся высоко, это могло открыть наше присутствие белым людям. Карновисте привязал к колышку своего коня, взял меня за руку, и мы прошли назад какое-то расстояние. У него имелось своего рода зеркало, представлявшее собой блестящий кусок стали (другие индейцы тоже имели подобные зеркала), которое он использовал, чтобы отражать солнечные блики в определённом порядке. Эти знаки сигнализировали кому-то другому, кто находился позади на нашем пути, и был получен ответ, что всё спокойно. Карновисте указал мне жестом назад, но я не понял, чего он хочет. Я прошёл немного, и повернул обратно, но он снова указал мне жестом и что-то прорычал. Я снова пошёл, и снова повернул обратно. Теперь он пришёл в бешенство, потянул свой пистолет и ткнул им в меня, но я всё равно не мог понять, что он от меня хочет. Он опустил пистолет, и повернулся в сторону своей лошади. Теперь я понял, что он хочет, чтобы я привёл ему его лошадь, и когда я это сделал, он усадил меня на неё, сам вскочил спереди, и мы отправились к остальным индейцам, которые уже расположились на берегу небольшой стремнины. Вилли был с ними. Там они промыли и перевязали наши раны, а потом закрасили нас как индейцев и усадили на лошадей, приготовленных для долгого переезда. Индейские сёдла из раздвоенной палки были не очень удобными для нас в любом виде, но, так как сейчас мы были голые, эти сёдла представляли для нас сущее наказание. Читатель может представить себе страдания ребёнка, о котором день или два назад нежно заботился отец, ласкала преданная мать, а теперь он лишён всякой надежды на освобождение, не зная при этом, какой миг станет для него последним, с лицом, покрытым волдырями от палящего солнца, с шелушащейся кожей на его спине и груди, со связанными ногами и руками, и с пахом, трущимся о деревянное седло так сильно, что плоть почти слезла с кости. Может муки Иова были более невыносимы?
ГЛАВА 3. ПОБЕГ ВИЛЛИ.
Правя лошадьми, мы двигались в северо-западном направлении, и на пятый день после нашего пленения, возле Липан-Крик мы наткнулись на группу рейнджеров,- некоторые из них обмывали своих лошадей в небольшом озерце, а другие занимались разбивкой лагеря. Они нас не видели, и индейцы поспешно повернули назад, и устремились на максимальной скорости по дороге, по которой мы сюда прибыли, бросив табун лошадей. Один индеец передвигался шагом, потому что у него болела нога, и он не мог скакать. Этот индеец вспрыгнул на лошадь, на которой ехал Вилли, чтобы не отстать от других индейцев. Лошадь стала проявлять признаки недовольства, и тогда этот индеец швырнул Вилли куда-то в кустарник и поскакал вслед за своими товарищами. Какое-то расстояние он гнал свою лошадь, а потом бедное животное свалилось от усталости, и за ним вернулся другой индеец, подсадил к себе, и уже вместе они поскакали дальше.
Когда Вилли осознал, что его бросили, он поднялся и бродил вокруг до тех пор, пока не вышел на наезженную дорогу, по которой прошёл милю или две. Затем он повстречал человека, ехавшего верхом на лошади, который поговорил с ним немного и поехал дальше, оставив маленького мальчика там, где он стоял. Продолжив движение, Вилли встретил человека, погонявшего фургон с грузом для форта Маккаветт. Этот человек подвёз брата до Кикапу-Спрингс, где находилась станция этапа, и оставил его там, но пообещал позже вернуться. Чуть позже через станцию в Кикапу-Спрингс проходил этап, ехавший из форта Кончо до Фредериксбурга и Сан-Антонио, и погонщик сказал, что может отвезти Вилли домой, на что малыш ответил, что он дождётся его. Через день или два фрахтовщик вернулся, забрал Вилли и отвёз его домой к нашей, почти уже безумной матери. Его не было дома почти девять дней, и его возвращение стало поводом для огромного ликования остальных членов нашей семьи, которые уже думали,что никогда нас больше не увидят.
Когда Вилли повстречал человека на лошади возле Кикапу, то, вероятно, внешне он выглядел нелепо – раскрашенный как индеец и увенчанный чепчиком, изготовленным из скальпа, снятого с головы молодого бычка, который индейцы надели на его голову, и к тому же он был робким от природы. Он ничего толком не смог объяснить этому человеку. Когда мужчина скрылся, Вилли сошёл немного с дороги, и когда увидел приближающийся грузовой фургон, то, набравшись смелости, выбросил шапку из телячьей кожи и решительно окликнул погонщика. Они быстро нашли общий язык.
После скачки на протяжении многих миль, во время которой они держали меня впереди себя, индейцы, наконец, остановились и провели совещание, и, поскольку табун был потерян, они решили вернуться обратно к поселениям и собрать других лошадей, так как не очень хорошо было им возвращаться в родное племя без какого-либо количества ворованных лошадей. Таким образом, десять из них отправились обратно, а другие двое, Чиват и Пинеро, согласились отвезти меня до индейского местообитания, где-то на северо-западе. Я по-прежнему был привязан к лошади, и верховая езда была для меня очень некомфортабельной вещью, но, несмотря на это, всё время, пока мы ехали, я думал о своём младшем брате. Я не знал, что с ним произошло, и очень боялся, что наши похитители убили его. Я рыдал горючими слезами, и как же одиноко я себя чувствовал и жаждал узнать, что с ним случилось. Что-то всё-таки мне подсказывало, что ему удалось спастись, но каким образом он, просто маленький восьмилетний мальчик, когда-либо увидит просвет в конце своей дальней дороги через пустынную дикую местность? Я думал также о доме, о своём дорогом доме, и о своих любимых матери и сёстрах. Эти грустные мысли занимали мой мозг на протяжении всех томительных часов нашего продвижения, и я был подавленным и печальным.
ГЛАВА 4. ИНДЕЙСКИЕ ПЫТКИ.
Мы объехали форт Кончо, а потом ехали три дня без сна, и совершенно без еды и воды. Почти на рассвете, на третий день пути (Чиват к тому времени развязал меня), мы достигли небольшого ручья, и остановились чуть повыше его. Я ускользнул, и пополз направо и вниз к воде. Я был настолько обезвожен, что жаждал лишь ощущать прикосновение воды, и я пил и омывался в течение какого-то не слишком продолжительного времени. Вскоре два индейца хватились меня, и занялись моими поисками, но им даже на ум не пришло поискать меня у воды. Наконец, они бросили поиски и двинулись дальше. К этому моменту, я уже утолил свою жажду, и стал думать, что мне делать дальше. Я понимал, что не смогу теперь добраться до дому, так как волки и дикие кошки, а также другие звери, несомненно, разорвут меня и сожрут мои останки, а если я поеду за индейцами, то, возможно, увидев, что я не хочу их покидать, они лучше станут ко мне относиться. Так я думал. Вскоре они обернулись и, увидев меня, остановились в ожидании. Когда я подошёл, то Пинеро схватил меня за волосы и втянул на свою лошадь, и затем мы ехали весь день, почти девять часов, а потом разбили лагерь. Обычно индейцы выбирали место для лагеря на возвышенности и, таким образом, чтобы оно по возможности было обеспечено достаточным количеством воды для питья и купания. Я смотрел, как они разводят огонь. Чиват взял две палки и тёр их друг о друга до тех пор, пока они не начали дымиться. Это произошло за счёт маленьких надпилов в палках и посыпки песка в эти места, чтобы вызвать эффект от быстрого трения палочек. Добыв огонь, мои краснокожие компаньоны прикурили сигареты и развели костёр так, чтобы пламя не затухало, но и чтобы сильно не разгоралось. Затем они схватили меня, обмотали верёвку вокруг моей шеи и привязали один её конец за куст. Потом они спереди стянули ремнём мои руки, а ноги связали вместе. После всего этого они взяли жерди и поместили каждую концами в разветвлённые палки, вбитые в землю в шести футах друг от друга. Я повис лицом вниз, привязанный руками к одной жерди, а ногами к другой. Я находился в таком положении, что моя грудь чуть не касалась песка, и если я пытался ослабить свои путы, они вонзались глубоко в мою плоть. Не удовлетворённые моим размещением в таком очень мучительным положении, красные дьяволы взвалили тяжёлый камень мне на спину, который вдавил в песок моё лицо и нос. В таком состоянии я находился всю ночь, ничем не прикрытый, если не считать большого камня на моей спине. Я терпел сильнейшую, мучительную боль, но когда начинал стонать, то один из индейцев вскакивал, дёргал мои уши и волосы и ударял меня.
Не знаю, как я пережил эту ужасную ночь. С рассветом Пинеро снял камень с моей спины, развязал путы, а затем навёл на меня свою винтовку. Чиват натянул тетиву на своём луке и приставил к ней стрелу, а затем показал мне жестом вставать. Мне всё равно было, убьют они меня или нет, так как я был готов умереть прямо сейчас, но после нескольких попыток, я всё же поднялся на ноги. Я был настолько измучен и неуклюж, что даже поначалу не мог стоять прямо. Я весь был покрыт коростами, и совсем немного движений поспособствовало вскрытию моих болячек, и гной с кровяными выделениями покрыли мою кожу. Они посадили меня на лошадь и, даже не позавтракав, мы отправились в путь. Это был уже четвёртый день без какой-либо еды. Вода, которой я напился накануне, лишь усилила моё лихорадочное состояние, и в горле настолько пересохло, что мне нечем даже было отхаркивать. Затем мы достигли Льяно-Эстакадо, местность такую же открытую, но уж точно не пустынную. Мы ехали три или четыре часа, когда Пинеро вдруг остановился и указал вниз на траву. Я видел что-то, с блестящими маленькими глазами. Индеец показал мне знаками спуститься с лошади и поймать это, но я побоялся, так как не знал, что там находится. Тогда он спрыгнул сам и поместил это в свои объятия. Это оказались две маленькие антилопы, которых мы забрали с собой. Проехав некоторое расстояние, мы остановились, развели большой костёр, воткнули в землю две палки и нанизали на них антилоп прямо живьём, с волосами, кишками и всем остальным. Мы были голодными, и у нас не было времени на свежевание и изысканность. Это была первая еда, которой мы наслаждались за последние четыре дня, и мы хищно поглощали волосы и острые косточки этих красивых, маленьких животных.
У этих животных, антилоп, есть своя особенность. Они представляют собой что-то среднее между козой и оленем, и порой оставляют своих детёнышей на долгое время в траве, но если что-то с ними происходит, их мать проявляет любопытство достаточное для того, чтобы посмотреть, что же станет с её детёнышем. Так что, вскоре мы заметили позади нас погоню, а на ужин у нас было две взрослых антилопы. Мы разбили лагерь, когда сумерки только начали спускаться, но в эту ночь они со мной не обращались так жестоко, как в прошлую. Меня только связали, но ничем больше не обременяли.
ГЛАВА 5. МЫ ДОБРАЛИСЬ ДО ДЕРЕВНИ.
Подъев всех антилоп, мы два дня опять ехали без пищи. Однажды мы увидели на расстоянии какое-то большое животное, покрытое шерстью, и я был уверен в том, что оно весит целую тонну. Оно выглядел очень громоздким, но вместе с тем довольно прытким, и когда оба индейца поскакали к нему, оно достаточно быстро преодолело порядочное расстояние. Это был первый бизон, которого я когда-либо видел, хотя помнил, что мой отец рассказывал о нём. Животное было крепко сбитым, с немного изогнутыми рогами, и имело на шее большой горб. Вскоре Чиват и Пинери всё же убили его, разрезали ему брюхо , распотрошили и стали поглощать содержимое, которое нашли в его желудке и вокруг. Затем они отрезали кусок печени, смазали его желчью, и дали мне его есть. Я попробовал это проглотить, но оно вылезло обратно. Индейцы ещё больше пропитали кусок желчью, и я, наконец, смог затолкать его себе внутрь.
С этого момента у нас был избыток зверья, и, я научился есть то, что мне дают, и чтобы ничего при этом не стошнило. Мы ехали ещё, по крайней мере, десять дней, и однажды въехали на небольшой холмик. Чиват поднял красное одеяло, волнообразным движением провёл полукруг и таким же образом в обратном порядке. Процесс повторился несколько раз. Я наблюдал за выражением лиц своих компаньонов, и поначалу они мне показались недоумёнными, но вскоре их лица просветлели, и ухмылка расширилась до оскала.
Они, казалось, совсем про меня забыли. Несколько пронзительных криков вырвалось из их глоток, и они пустили своих лошадей в стремительный галоп. Вскоре мы уже въезжали в индейскую деревню, которая раскинулась у блестящей на солнце озёрной глади, где-то около границы с Нью-Мексико. Крики, возгласы и различные звуки вонзались в наши уши, когда индейцы сбежались, чтобы встретить нас. Эта деревня содержала, наверное, 2500 дикарей. Чиват соскочил с коня и отдал поводья мне, а Пинеро повёл мою лошадь к палатке Карновисте и там остановился. Скво и дети вопили, улюлюкали и вносили такую неразбериху, что я ничего не понимал и был сильно напуган. Кое-кто из них спешил ко мне, и я подумал, что мой час настал. Одна жирная, коренастая, языческая, словно выскочившая из ада старуха, вцепилась в меня, стащила с лошади, ущипнула, ударила, начала избивать и свалила меня на землю, вываляла меня в пыли, и всё это время другие с нескрываемым восторгом наблюдали за происходящим. Наконец, старая распутница позволила мне подняться, и весь лагерь пришёл в движение вокруг меня, танцуя и вопя. Пожилые скво находились с внутренней стороны круга, смелые (воины) во втором ряду, а молодые девушки и юноши составляли внешнюю сторону. Женщины распевали свои магические заклинания, воины разряжали свои винтовки и вопили, так как для них это было великое празднество. Эта буря внезапно стихла, когда ко мне подошёл старый франт с большим ножом, и схватил мои волосы. Я подумал, что он хочет меня оскальпировать, но он всего лишь стал меня стричь. Нечаянно он касался лезвием моей кожи на голове, и кровь стекала струйками по моей спине, по моему лицу, и растекалась по моим плечам, но я изо всех сил сохранял невозмутимость на своём лице и пытался скрыть от окружающих свой страх. Другой назойливый варвар нагрел небольшое шило, подошёл ко мне и воткнул накалённый стержень мне в проушину и прожёг в нём отверстие, и в процессе этого другие держали меня. Затем вынул шило и вставил в дырку тесёмку из оленьей кожи. С других ухом он проделал то же самое. И когда казалось, что уже всё позади, он решил продолжить мои страдания и подошёл с раскалённый железный прутом к моим рукам, чтобы прожечь в них большие дыры. У меня до сих пор сохранились шрамы, и я могу их показать в доказательство своих утверждений. Я боролся изо всех сил, лягался ногами и был как в бреду, но они сдавили меня и жгли до тех пор, пока у меня не осталось сил терпеть, и я начал терять сознание. Я желал смерти. Я страдал, ослабел и был близок к обмороку, и был также очень бледен. Все ушли с наступлением сумерек, а я словно провалился в пустоту, и по-прежнему лежал. Сколько я там пролежал, не знаю, но после того, как апачи наказали меня согласно потребностям их дикарских душ, они приподняли меня и поливали водой до тех пор, пока я не стал подавать признаки жизни.
ГЛАВА 6. Я СТАНОВЛЮСЬ ИНДЕЙЦЕМ.
С поднимающимся на востоке неба занавесом ночи, с уходящими мглой, мраком и темнотой, уходили и страхи, освобождая место великолепию грядущего дня, который уже проблескивал по всему небосводу вибрирующими лучами, сменяя полумрак живыми раскрасками, пока ещё не вознеслась и не пробудилась новая жизнь. Тонкая чувствительность нашей натуры приспособлена к такого рода гармонии с пейзажем, которая кажется похожей на струнную магическую музыку арфы, с дрожанием от красот окружающего мира, с проблесками возрождающегося света, дающими надежду на лучшее. Но со мной было не так. Я лежал на жёсткой земле, но я был отмыт, искупан и смазан жиром, и чувствовал себя гораздо лучше, хотя и не совсем осознавал, какое будущее мне уготовано. Подошёл Пинеро и направил меня туда, где раздавалось праздничное угощение. Другие воины совсем недавно совершили товарообмен с мексиканцами, и на расстеленном на земле одеяле передо мной лежали подсушенный на солнце хлеб, пелонсия (головки коричневого сахара), жареное и сырое мясо. Я схватил кусок сырого мяса и начал его есть. Это обрадовало индейцев, и они стали меня дружески похлопывать. Если бы сначала я прикоснулся к готовой пищи или к зажаренному мясу, то есть, к пище цивилизованного человека, тогда, возможно, меня запытали бы до смерти. Индейцы смеялись, проделывали разные дурачества, и показывали мне знаками, что они мной довольны. По окончанию праздника индейцы дали мне большой кувшин и послали к озеру за водой. Этот кувшин был сделан из кизилового дерева, переплетён или покрыт тканью с мелким плетением и склеен сосновой смолой. Кувшин привязали мне на шею и отправили на озеро заполнить его. Со мной пошли несколько индейских мальчиков. Они показывали мне, как надо наполнять кувшин, наклоняя его вниз, чтобы вода лилась в его горлышко, пока он не будет полным, а затем они помогут мне. Но кувшин с водой был таким тяжёлым, а я был таким маленьким и слабым, что он потянул меня за собой и я упал, нырнув как утка. Когда я попытался подняться, кувшин снова утащил меня за собой. Мальчики смеялись и помогали мне подняться, но стоило мне встать прямо, как они меня отпускали, и я снова падал в воду. Несколько раз подряд я окунался, и уже так нахлебался, что не мог стоять даже без кувшина. Тут подошёл Чиват, набрал в кувшин воды и повёл меня в лагерь. Там я упал без сил, и пробыл в таком состоянии примерно три часа.
Затем меня разбудили, раскрасили и повели на соревнование или борьбу с мальчиками. Они валили меня с ног, но я царапался, кусался, лягался и ударял, пока не оказался сверху. Затем мы устроили ещё одну свалку. Такой была жизнь нашего лагеря, и так каждый день. Драгоценное время здесь тратилось впустую. С этими дикарями я был обречён на пребывание и взросление в язычестве. Я лишался получения достойного образования, нежной заботы отца и ласки любящей матери.
Сейчас же, по окончанию борьбы, драки и бега наперегонки до полного изнеможения, мы были отмыты, смазаны жиром и раскрашены. Скво пошила мне жакет из оленьей кожи, мокасины и шапку. Когда еда почти не стало, нас отправили к небольшому ручью, который почти высох, оставались только лужи с застоявшейся водой, и я подумал, что в них мы должны ловить рыбу. Помню, я был настолько голоден в тот момент, что хотел тут же съесть рыбину, но мои товарищи сказали мне, что этим я разгневаю Великого Духа. Я пытался это оспорить, но подошёл наш начальник и прервал мои многозначащие доводы, приподняв меня и швырнув в воду, вероятно, чтобы удержать меня от потребления запрещённой пищи. Барахтаясь в грязи, я нащупал жёсткий черепаший панцирь, и индейские мальчики пришли от этого в восторг и присоединились ко мне в ловле черепах. Поймав около пятидесяти из них, мы отправились в лагерь, где скво уже развели большой костёр, и побросали черепах их в раскалённые угли. Некоторые черепахи пытались отползти, но только для того, чтобы снова оказаться в огне. Все они были зажарены, вместе с панцирем и внутренностями, и мы их поглощали, и это было очень вкусно.
ГЛАВА 7. ПОПЫТКА ПОБЕГА.
Мне было поручено присматривать за лошадиным табуном ,а также указана дорога на водопой, который находился достаточно далеко от лагеря. Я оказался наедине с лошадьми в унылой прерии. Когда я отвёл взгляд на восток и разглядел синеющие горы, то подумал о своём положении и слёзы непроизвольно покатились у меня по щекам. В то время, как моё физическое состояние, несмотря на последние болячки, было сравнительно приемлемым, меня сотрясали невыразимые эмоции, как изнутри, так и снаружи, от пяток и до кончика носа. Никогда до этого я не ощущал ничего подобного. Знакомо ли вам такое ощущение? Цивилизованные люди называют это ностальгией. Я сидел на своём пони и рыдал. Я ни разу не заплакал, когда меня пытали или когда прогоняли сквозь строй, даже в тот момент, когда я чуть не утонул. В те минуты я издавал лишь крики неповиновения или рычал угрозы. Но теперь, находясь в одиночестве и унынии, я мог позволить себе заплакать. Тут новая мысль пронзила меня, улыбка скользнула по моему лицу и слёзы сразу куда-то исчезли. Я решил бежать. Я тщательно упаковал в бизонью шкуру провизию, которая у меня была, привязал к шее пони кувшин с водой, внимательно осмотрелся по сторонам, сел на пони, что мне выделили, и направил его на восток, постепенно ускоряясь до галопа. Взглянув на запад, я увидел поднимающееся облако пыли, и понял, что мои захватчики пустились за мной в погоню. Я сделал то, чего они ждали, то есть, что совершу побег. Я хорошо скакал для мальчика своего возраста, но вскоре пони споткнулся и упал. Я сильно ударился о землю, и дыхание вместе с надеждой покинули меня. Через несколько мгновение меня сильно хлестнули плёткой, крепко связали и повезли в лагерь. Там индейцы собрались вокруг меня, и, после долгого совещания, хорошенько меня снова выпороли, и оставили в таком состоянии на какое-то время. Потом пришёл мальчик, и поддержал меня в моём одиночестве. Он учил меня их языку, показывал, как надо накладывать стрелы на тетиву и делать луки. Мы вместе пасли лошадей, и я прислуживал своему господину Карновисте, тому самому предводителю, кто меня похитил, и теперь я принадлежал ему. Я приводил ему его коня, приносил ему еду и раскуривал его трубку, а также мыл ему ноги, раскрашивал его кожу, ловил вшей в его голове и на его теле, и выполнял другие повседневные работы, на которые он мне указывал, и некоторые из них были настолько неприличные, что их нельзя включать в эту книгу.
Я упорно трудился, и когда не наблюдал за табуном или не удовлетворял запросы своего господина, любая старая скво спешила ко мне с какой-нибудь своей блажью или прихотью. Тогда я лущил кукурузу, снимал шкуру с какого-нибудь животного, добывал трением огонь, ходил за водой, чинил одежду и делал многое другое. Жизнь стала мне обременительна, и я опять с нетерпением ожидал своей смерти, как избавления от моих мук. Не было даже лучика надежды. Моя судьба была предрешена, мой роковой конец был близок. После того, как я совсем опустился на дно, моё положение несколько преобразовалось. Мне теперь больше позволялось общаться с мальчиками и девочками деревни. Карновисте начал учить меня объезжать диких лошадей, вспрыгивать на бегущую лошадь с широко расставленными ногами и одновременно увёртываться от летящих стрел. Он обучил меня тому, как нужно плотно прижиматься к шее лошади, чтобы враг не смог попасть в меня, и как правильно использовать щит в отражении стрел. Меня часто спрашивают, как индейцы изготовляют свои щиты, и здесь я попытаюсь объяснить это. Чтобы щит был полностью готов, нужно несколько дней. Сначала индеец брал шкуру старого быка (иногда использовалась просто утолщённая часть бизоньей шкуры), затем с шеи и плеч вырезалась круглая форма, которая выдерживалась над огнём пока не позеленеет. Когда заготовка становилась настолько горячей, что её нельзя было держать дальше без того, чтобы не прожечь, ее с силой терли об неровности камня до тех пор, пока не слазило всё мясо, а затем использовался гладкий камень, чтобы она стала мягкой и гибкой. Из прутьев раттана или хикори изготовлялся обруч, и уже на него заготовка из сыромяти пришивалась или связывалась полосками, нарезанными из такой же сыромяти, а затем, чтобы получилась необходимая «впадина», ее натягивали на колоды и в таком виде оставляли сохнуть. После того, как щит хорошо просыхал и затвердевал, его устанавливали в качестве мишени, и если стрела или пуля пробивали его, он занимал своё место среди лагерного хлама, но если он выдерживал испытания и оказывался пригодным для военных действий, то занимал своё место рядом с воинами, и с каждой его стороны пропускалась насквозь прочная тесёмка, чтобы можно было держать щит рукой. Волосистая сторона щита была обращена внутрь, а гладкая к противнику. Луна, звёзды, змеи, черепахи и другие фигуры наносились краской на щит в таком порядке, чтобы служить в качестве компаса и вести или направлять своего владельца в пасмурную погоду.
Мне был дан щит, и я отошёл на расстояние примерно в пятьдесят ярдов. Четверо смелых взяли луки и затупленные стрелы, и начали посылать их в меня. Я уже знал, что мне надо делать, так как наблюдал за исполнением этого раньше. Я начал передвигать щит поочередно вверх и вниз и справа налево. Стрелы осыпали его, и мне удавалось отражать их волнообразными движениями, но когда поток тупых палок усилился, я оказался слишком медленным. Одна из них скользнула над щитом и ударила мне в лоб. Я увидел звёзды, только не те, которые были нарисованы на моём щите, а вполне реальные, огненно-красные, сверкнувшие у меня в глазах и поставившие меня на колени. Товарищи прекратили обстрел, но вскоре учебная стрельба возобновилась, ведь я должен был усвоить, как правильно пользоваться щитом. Я ещё несколько раз был сбит с ног, прежде чем стал ловким. Все индейцы проходили через такие тренировки. После этого они учили меня искусству верховой езды. Меня привязали к лошади слегка склонившимся вперёд, с коленями, сжавшими лошадиные бока, и всё это было сделано для того, чтобы уменьшить воздействие ветра. Когда они несколько раз освобождали меня от обвязки, я сваливался с лошади. Иной раз, когда она устремлялась вперёд, то вынуждена была останавливаться, потому что я, привязанный, болтался у нее под брюхом. Во время боевой подготовки мы бегали наперегонки вокруг озера, но в азартной игре, в которой делались ставки, устраивались скачки по прямой таким образом, чтобы ни одна лошадь не получила преимущества с самого начала.
Все индейцы пытались поймать свою удачу в азартных играх. Одну игру они называли «плава-пенюол», и играли в нее пятью палочками, с одного стороны закрашенными в красный цвет, а с другой в синий. Пятая палка имела поверх основной раскраски красный крест. Они бросали их так же, как в игре в кости, и таким образом, чтобы наверху оказывались палочки с одноцветной стороной, а палочка с крестом была «королём», то есть, самая верхняя. Они держали пари в игре в палочки, в беге наперегонки, в лошадиных бегах, в чём-либо другом, что перемещалось. Порой удача изменяла смелому, и он терял все свои земные сокровища, включая жену и детей. Апачи неблагодарно поступали в отношении своих женщин, но они были снисходительны к детям. По достижению мальчиками двенадцатилетнего возраста их начинали учить воровать, грабить и обманывать.
ГЛАВА 8. МОЯ РОДНЯ НА ВОЛОСОК ОТ ГИБЕЛИ.
В обычае индейцев было отдавать пленного белого ребёнка в собственность тому воину, кто его непосредственно захватил. Поэтому, согласно обычаю племени, я принадлежал теперь Карновисте и считался его названным сыном. Он дал мне индейское имя «Эн - Да», что значило «Белый мальчик». Его скво, Смеющиеся Глаза, очень хорошо ко мне относилась и обращалась со мной так, как будто я был её собственный сын. В то время у неё не было своего ребёнка, и поэтому она расточала свою ласку на меня, а я как мог, по-детски, отвечал ей тем же. Позже, когда у неё родился свой младенец, по имени Прямой Нос, она не переставала одаривать меня материнской любовью, и когда через год она умерла, я почувствовал, что потерял среди индейцев своего самого лучшего друга.
По истечению двух месяцев моего пребывания у индейцев, Карновисте и одиннадцать его смелых отправились в набег на белых в ту область, где я был захвачен. Они возвратились с украденными лошадьми, а Карновисте и другой индеец, по имени Ченава, имели раны от огнестрельного оружия, которые были нанесены им моей матерью, когда они напали на её дом. Индейцы сказали мне, что убили в этой атаке мою мать и всех моих родственников, а также показали мне одежду и маленький пистолет, который когда-то мне принадлежал. Они нещадно меня избили, и я думаю, что если бы Карновисте и Ченава скончались от своих ран, я был бы убит. Моя мать использовала дробовик, заряженный картечью под номером 4, предназначенной для охоты на индеек, и этим она нашпиговала грудь Карновисте, а Ченава получил свою порцию в поясницу, что вынуждало его только лежать на животе или стоять. Он совсем не мог сидеть. Долгое время в лагере считали, что он умрёт. Процесс очистки этих подлецов от дроби сопровождался, как правило, рычанием и истошными воплями от причиняемой им боли.
Подробностей нападения на свой дом я не знал, так как имел только индейскую версию происшедшего, но спустя годы, когда я возвратился к своему народу, узнал правду, и сейчас позволю своей сестре Мине, теперь миссис Джон Кайзер, сообщить об этом так, как это выглядело по её мнению: «В 1870 году, через два месяца после того, как был украден Герман, мой отчим Филип Бьюхмайер и мой брат Адольф Леманн находились почти в миле от дома, на поливных участках, а мой другой брат, Вилли Леманн, и я, повели лошадей на водопой. На западном берегу ручья был высокий скальный утёс, и в то время, когда лошади пили, скатился большой камень и упал около меня. Я сказала Вилли, что нужно убираться домой, потому что это могли сделать индейцы. Мы зашли в воду и погнали лошадей. Не достаточно напившись, они шли с неохотой, но мы всё же отогнали их на пастбище, а потом пустились бежать в дом. В те времена мать обшивала всё своё большое семейство вручную, и поэтому она заставила меня прострачивать длинные прямые швы. Мы недолго просидели над этой работой, когда начала лаять собака. Я выглянула, чтобы увидеть, на кого она лает, но ничего не увидела. Через несколько минут она снова залаяла, и мы подумали, что возвратился отец с коровами и телятами, и, как всегда бывало в таких случаях, он мог поругать меня за то, что ворота закрыты. Я поспешила к воротам, и к своему ужасу увидела быстро скачущих в нашу сторону двенадцать больших индейских воинов, держащих перед собой щиты, извивающихся в движении словно змеи, с болтающимися в воздухе волосами. Они не кричали и не производили без необходимости любого шума. Тишина характеризует апачей, а команчи всегда вопили, выкрикивали и производили всевозможные шумы. Они скакали вокруг дома, сделав первый круг на расстоянии примерно в пятьдесят ярдов от него, но с каждым разом этот круг суживался. Я взяла топор, и мы заперлись в доме и забаррикадировали дверь. Младшие дети были ужасно напуганы, мать была немного взволнованной и возбуждённой из-за того, что нам придётся сражаться против настолько превосходящего в числе врага, однако мы молча посылали мольбы Великому Провидению. Поначалу я дрожала и была в полуобморочном состоянии, но вскоре всё это прошло, и я ощущала себя уже уверенной и решительной, даже, можно сказать, яростной. В этот момент индейцы сблизились с домом и начали бросать камни и палки в окна. Я затолкала младших под кровать, но они всё время пытались выползти оттуда. Когда индейцы вплотную приблизились со всех сторон к дому, то мать собиралась уже в них выстрелить, но я сказала ей, чтобы она этого не делала, пока они не войдут в комнату. Наконец, их предводитель осмелился появиться в окне. Я поддерживала ружьё, а мать прицелилась и потянула спусковой крючок. Индеец упал. Заряд дроби ударил по его щиту и скользнул по его выпуклой груди, что и заставило его упасть. Приблизилось ещё несколько индейцев, и мы выпустили по ним второй заряд, снова ударивший по щиту одного из них. Но на этот раз выстрел получился более разбросанным, и двое или трое из них были ранены. Я забыла сказать вам, что они захватили всех наших лошадей. Потом они раз двадцать выстрелили по нам из своих укороченных ружей. Когда они подбирались в очередной раз к дому, то мать смотрела на них из окна, и однажды совсем рядом с её виском просвистела пика и воткнулась в стол. После нескольких таких напоров, в которых они были уже очень осторожны и старались не подставляться под выстрелы из дробовика, они оставили осаду и ускакали. Когда отец и Адольф приехали, то очень разозлились, и хотели уже броситься за ними в погоню, но мы отговорили их от этой затеи. Когда индейцы скрылись, мы открыли дверь и увидели стоящего во дворе нашего старого верного пса Макса. Несколько ран от копья на нём и выдранный дёрн говорили о том, что смелый старый пёс честно выполнил свою работу, и его преданные глаза умоляюще посмотрели на его хозяйку, а потом он свалился без сил от потери крови. Часть боя я стояла возле одного из окон с длинным мачете, а мать охраняла другое с топором в руках. Некоторые индейцы зашли в это время в другую комнату, забрали все одеяла, переломали мебель, вспороли перины и перепортили обыкновенные предметы обихода. Индеец, в которого выстрелила мать, был тем самым негодяем, кто похитил Германа».
Ещё одна моя сестра, миссис Каролина Дэй, теперь живёт в Далласе, и она, рассказывая об этом нападении, упомянула, что на крыльце стояла большая коробка с кое-какой одеждой. Индейцы выбросили из неё всё содержимое и нашли на дне маленький пистолет, который они мне и показали при возвращении, и я его узнал, потому что он принадлежал мне. Поэтому я легко поверил в их небылицу о том, что они убили всех моих родственников.
ГЛАВА 9. Я ОТПРАВЛЯЮСЬ В НАБЕГ.
Индейцы были трусами, и всякий раз, когда возникала какая-нибудь опасность, они посылали меня. В первом набеге с ними я своровал табун лошадей у истоков реки Сан-Саба, и в нём было два больших гнедых мула. Первый раз я попытался увести большую чёрную лошадь, привязанную к колышку возле форта Кончо. Индейцы боялись идти сами, полагая, что за ней наблюдают. Карновисте приказал мне это сделать. Я тоже не был к этому расположен. Тогда он навёл на меня свою винтовку. Разумеется, я согласился, так как мальчику нечего противопоставить столь вескому аргументу. Он дал мне пистолет, и я с осторожностью начал подбираться к лошади, порой даже ползком. Я видел что-то громоздкое рядом с ней, и это нечто двигалось. Я находился в трёх футах от цели, и уже разрезал верёвку, удерживающую лошадь, когда человек (а это оказался человек) встал и выстрелил в меня. Хотя выстрел пришёлся над моей головой, я был ослеплён дымом и огнём, а шумом был оглушён так, что оглох на одно ухо на целый месяц. Я был настолько взбудоражен, что бросил свой пистолет и позабыл о нём, спеша убраться оттуда. Шум и неразбериха обратили лошадь в бегство, и я думаю, что тот человек тоже убежал. Я пробежал небольшое расстояние и залёг в высокой траве, пролежав там ещё долгое время. Через какое-то время я услышал вой волков и пошёл на него, так как это были не волки, а мои компаньоны, и это был наш сигнал о сборе. Я сказал индейцам, что пистолет был выбит выстрелом из моей руки и что он упал недалеко от белого человека. Если бы я сказал правду, тогда мне пришлось бы вернуться за таким ценным огнестрельным оружием. Мы спустились вдоль Сан-Сабы в окрестности Воки, а затем повернули на юг, пересекли округ Мэйсон и немного поспали у Хедвиг-Хилл, возле реки Льяно. Затем мы поехали вниз по реке к городу с таким же названием. Недалеко от него мы напали на группу мужчин, которые остановились и ужинали, отложив своё оружие в сторону. Мы обратили их в бегство, уничтожили лагерь, забрали их лошадей и ликуя продолжили свой путь. Затем мы изменили теперь свой курс и взобрались на Хаус-Маунтин, чтобы осмотреть местность на предмет погони за нами. Убив жирную корову, мы зажарили её на верхушке горы. От души наевшись и хорошо отдохнув, мы отправились оттуда к Хикори. Мы видели двоих белых мужчин, ехавших в нашу сторону. Тогда мы сели на землю, и когда они оказались примерно в сотне ярдов от нас, обнаружили себя. Один человек ускакал, а другой оставался достаточно долго для того, чтобы оказать нам почести двумя пулями, а затем и он бросился бежать. Мы поскакали за ним, но при этом робко держались на расстоянии, так как он время от времени поворачивался и стрелял в нас. У нас теперь имелся излишек лошадей, и спрятав часть из них в зарослях, мы погнали остальных. Мы проехали недалеко от моего бывшего дома, и где-то у Бивер-Крик украли ещё больше лошадей. У нас был уже хороший табун, когда прибыли разведчики и сказали, что нас преследует группа белых. Они догнали нас у реки Литтл-Девил, и мы обменялись с ними несколькими выстрелами с большого расстояния. Никто из наших не был задет и мы повернули на северо- запад, но на некотором расстоянии от истока Бер-Крик нас снова догнали, и на этот раз бой проходил на близком расстоянии. Один индеец был тяжело ранен,но потом он выздоровел. Мы ускакали оттуда, и больше ничего существенного не произошло вплоть до нашего прибытия в нашу пустую деревню, где мы обнаружили признаки, объясняющие воинам, почему она была покинута и в каком направлении пошли скво и дети. Другое индейское племя изгнало их на север. Наш предводитель уверенно шёл по этим следам, хотя я ничего не видел. Наши лошади по-прежнему находились с нами, когда мы благополучно прибыли в лагерь.
Поохотившись на равнинах, мы возвратились на юг. На протяжении всего лета мы не носили ничего кроме набедренных повязок. Однажды воины разглядели пчелиную пещеру на склоне горы, почти на её верхушке, на высоте не менее 200 футов. Судя по всему, в ней было много мёда, но как его получить оттуда, это был ещё тот вопрос. Мы сшили шкуру старого бизона, вывернув шерстяное брюхо наружу, и такой мешок мог вместить какое-то количество галлонов. У нас было достаточно крепкой верёвки. Мы обошли гору, поднялись на ее верхушку с другой стороны, и оказались прямо над пещерой. После короткого совещания они решили отправить вниз меня. Перед тем, как опустить верёвку до пещеры, она была сложена вдвое. Толстую палку прикрепили посередине и после привязки к верёвке мешка из бизоньей шкуры и обмотки её вокруг моей талии, я широко расставив ноги встал на палку и меня начали опускать по отвесной стене. Я ударялся об поверхность горы и вынужден был отталкиваться от острых каменных выступов. Меня спускали всё время вниз, пока я не оказался на одном уровне с пещерой, и тогда я остановился. Был пасмурный сырой день и пчёлы были явно не в духе,но я отправился совершенно голый прямо в их гущу и наполнил мешок ароматным свежим мёдом и пчелиными сотами, а потом сопровождаемый пчелиным гудом вылез наружу. Этот процесс я повторил несколько раз, и, таким образом, мы теперь были обеспечены достаточным количеством мёда на долгое время. Много мёда было оставлено и для пчёл в пещере. Ещё дальше внутри пещеры виднелись большие скопления сотового мёда, в основном уже почерневшего от времени, хранившимся здесь, наверное, на протяжении многих лет. Эта пещера напомнила мне пчелиную пещеру у Скво-Крик, возле Хедвиг-Хилл, которую я имею возможность наблюдать в течение последних лет, и которая ни разу не была ещё ограблена. Она расположена на верху высокого утёса, нависающего над рекой. Прямо к утёсу подступает глубоководный омут, и иногда видно, как мёд стекает по поверхности утёса прямо в воду. Мне сказали, что пчёлы никогда не роились из этой пещеры, и старые поселенцы говорят, что они знают о существовании этой пещеры уже более шестидесяти лет.
ГЛАВА 10. В НАБЕГЕ.
После возвращения в свою деревню, мы отправились в новый набег на поселения белых, чтобы заиметь ещё больше лошадей и убить как можно больше белых. Апачи никогда не брали с собой в набег их скво вместе с детьми, а команчи так делали. Один из наших смелых, по имени Ташивоски (Белое Дерево), и его скво, поссорились. Он поймал её на прелюбодеянии с мексиканским торговцем. Убив этого мексиканца, он обрезал нос жены, что являлось традиционным наказанием в таких случаях ,и когда мы выступили в набег, он сказал: «Я никогда не вернусь. Я собираюсь умереть». Мы знали, что теперь он должен обосновать своё хвастовство, даже если придётся для этого пожертвовать своей жизнью. Мы продвигались всё дальше и дальше, и Ташивоски за эти мили не вымолвил ни слова. Когда мы оказались в пределах видимости Кикапу-Спрингс, то разглядели там хорошо одетого белого человека. Ташивоски сказал: «Я возьму его». В индейском обычае было повернуть щит к врагу окрашенной стороной, но у него щит был выставлен шерстяной стороной, на что обратил внимание наш предводитель и сказал ему,что Великий Дух не станет помогать воину, который настолько к нему не почтителен. Ташивоски ответил: « Белый человек и я, должны умереть». Проговорив это, он поскакал в сторону белого, который находился почти в трёхстах ярдах от него.
Среди нас царила абсолютная тишина, пока мы наблюдали за маневрами нашего компаньона. Он устремился прямо к белому и выстрелил из своего винчестера, а тот отсалютовал ему из кольта 44 калибра. Они обменялись несколькими выстрелами, пока белый медленно, но неуклонно отступал. Мы увидели, как наш компаньон свалился с лошади на землю, и поспешили к нему. Он был мёртв. Мы поскакали к белому, но он тоже упал с коня и сделал безуспешную попытку подняться. Он несколько раз пытался попасть в нас, но мы были слишком далеко от него. Он перевернулся вниз лицом и издал последний вздох. Мы тщательно обследовали его тело, и нашли четыре отверстия в его груди, проделанные пулями от винчестера. Мы не стали его скальпировать или ещё каким-либо способом увечить его тело, потому что он был отважным и бесстрашным. У него была большая серая лошадь под изящным посеребрённым мексиканским седлом, с новым красным одеялом, с толстой тяжёлой уздечкой фабричного изготовления, а в кармашках седла мы нашли большое количество серебряных монет и свёрнутых в рулончик бумажных долларов. Мы их разорвали, так как ничего не знали об их ценности. Забрав его фляжку со спиртным и другие вещи, мы возвратились к мёртвому индейцу. В его груди мы обнаружили три отверстия от пистолетных пуль, а на спине три других отверстия, через которые они вышли. Эти пули легко прошили волосяную сторону щита. Мы похоронили Ташивоски в небольшой пещере, завернув его тело в бизонью шкуру и положив рядом с ним его оружие. Его лошадь мы убили и положили тоже рядом с ним. После этого мы покинули одного из самых смелых и лучших воинов племени апачи.
Мы отправились к форту Террит, и нашли вблизи него расположившихся лагерем рейнджеров. Их лошади свободно паслись вокруг. Мы собрали вместе больше тридцати из них и увели подальше от этого места. Некоторые из них были стреножены цепями, снабженных замком, поэтому мы не смогли разомкнуть это железо, и вынуждены были отрезать лошадям ноги, чтобы они больше не достались рейнджерам. Если мы не можем ими пользоваться, то и рейнджеры не будут. Одну прекрасную серую лошадь мы долго вели в надежде каким-то образом освободить от цепей, но в в итоге и она разделила судьбу других.
Затем мы выехали на наезженную дорогу и увидели на ней фургон, в котором ехали мужчина, женщина и трое их детей. Прежде чем они узнали о нашем присутствии, мы окружили их, и за несколько секунд убили и скальпировали мужчину, женщину и младенца. Двоих других детей, девочку лет восьми и мальчика лет шести, мы забрали с собой. Один из наших отцепил волов. Мы их убили и сожгли фургон вместе с его мёртвыми пассажирами. Затем мы отправились на север, и когда пересекали небольшой овраг, четверо белых мужчин бросились между нами и нашим табуном. Это произошло настолько неожиданно, и так смело было проделано, что мы на мгновение пришли в замешательство. Но затем мы атаковали их и быстро обратили в бегство. Один из белых потерял свой пистолет, и Карновисте подобрал его. Белые оторвались от нас, гоня перед собой наших лошадей, потому что мы остановились, чтобы не потерять наших пленных детей. Бедные маленькие существа отказывались есть. Мы везли их четыре дня и ночи, и они всё это время плакали. Мы не могли уклониться в сторону и украсть что-нибудь из-за шума, который они создавали, поэтому два индейца подъехали с каждого бока к лошади, на которой сидела маленькая девочка. Один из них взял её за левую руку и ногу, а другой за правую руку и ногу. Они приподняли её над лошадью, и когда та прошла дальше, они покачали вверх-вниз её три раза, и затем подбросили. Она проделала в воздухе полный переворот, и когда приземлилась, то умерла, а каждый индеец проехался верхом по её искалеченному трупику. Другие два воина проделали то же самое с мальчиком. Их растоптанные, в кровоподтёках тела были подняты и подвешены на небольшое деревце для стервятников.
Я смущаюсь перечислять эти омерзительные злодеяния, но они являются примерами дикости, в которую я был поглощён, не имея выбора, и я это рассказываю лишь для того, чтобы показать, насколько злобную ненависть индейцы питали к белым.
Поехав дальше и точно на север от Бивер-Крик, мы достигли большого чистого водоёма. Здесь мы убили бизона, развели костры и стали жарить бизоньи рёбра. Некоторые индейцы купались, когда рейнджеры неожиданно атаковали нас. От первых выстрелов упали двое наших смелых. Похватав своё оружие, мы отступили в соседний чапараль, а рейнджеры забрали всех наших лошадей и всё остальное наше имущество, за исключением того, что мы унесли с собой, когда в спешке отступали. Мы рассеялись на большое расстояние друг от друга во время пути домой, и не все разом достигли нашей деревни. Мы подходили к ней, кто в одиночку кто по двое или по трое, одна группа состояла из пяти смелых. Трое из нашего отряда погибли, а один был тяжело ранен, но он всё же добрался до лагеря. Когда мы принесли в деревню новости о нашем невезении, началась великая скорбь. Такие отвратительные выкрики, такие скорбные завывания! Скво резали себя ножами. Скво раненого воина жгла каждое утро свою руку, показывая, тем самым, что она будет помнить о своём горе до тех пор, пока рана её хозяина не заживёт. Идущие вразброд воины приходили в лагерь в течение нескольких дней, и он представлял из себя зрелище горя, скорби и отчаяния. В дополнение к сценам уныния прибыл ещё один понёсший поражение отряд, который перевозил одного раненого, и люди из него сообщил, что у них тоже есть один убитый. Затем возвратился третий отряд налётчиков, тоже разбитый, потерявший четырёх мёртвыми, и одного из них захватили в плен. Я узнал, что с ними разделались солдаты на старой дороге в Сан-Антонио. Мы были уверены, что Великий Дух рассердился на нас, поэтому наш знахарь с заклинаниями завываниями поднялся на холм и помахал коровьим хвостом, а мы все какое-то время потом голодали. Наконец, прибыл четвёртый отряд с захваченными лошадьми и скальпами, и это немного улучшило настроение в лагере.
Через некоторое время после всего этого, мы расположились лагерем у красивого водоёма, и там нас посетила группа команчей, среди которых был немецкий мальчик по имени Адольф Корн,кто был ими захвачен в округе Мэйсон вскоре после моего пленения. Мы с ним обсудили наше положение. Мы говорили по-немецки и поэтому наши хозяева не понимали нас. Мы хорошо проводили время и разрабатывали план побега, но затем команчи покинули нас и забрали Корна с собой, а я возвратился к своим прежним сообщникам и продолжил ловить вшей у Карновисте.
Группа мескалеро-апачей.