Календарь в их кухне показывал май, но за окном лежала вечная мерзлота. Серёга стряхивал хлопья снега с куртки и постоянно косился на эту картинку с ромашками и надписью "Скоро лето!". Три года висит, а лета всё нет.
— Я завтра уезжаю, — он бросил ботинки у двери, даже не пытаясь поставить их ровно. Нога ныла после двенадцатичасовой смены. — Встречать не надо.
Ирка стояла у окна и смотрела куда-то мимо него, будто сквозь стену. На ней был новый свитер — бежевый, с широким воротом. Серёга этого свитера раньше не видел, но промолчал. Опять накупила шмоток.
— Понятно, — кивнула она, не оборачиваясь. Голос у неё был какой-то стеклянный, звенящий. Будто тронь — и разобьётся. — На сколько в этот раз?
— Месяц плюс-минус неделя, — Серёга прошёл на кухню, заглянул в холодильник. Пусто, как всегда перед его отъездом. Какой смысл закупаться, если он уезжает? — А ты чё, не рада? Не будешь всё бабло тратить на шмотки и побрякушки, пока меня нет?
Он не хотел, чтобы это прозвучало так. Просто вырвалось. У него перед отъездом всегда нервы на пределе. Цифры в голове: два с половиной кредита, ипотека, мамины лекарства. И карточка, которую он ей оставляет каждый раз. Потом проверяет выписку и видит: "Спортмастер", "Золотое яблоко", "H&M".
Ирка наконец повернулась. В глазах что-то такое мутное, непонятное.
— Ты ж ни разу не спросил, зачем я их покупаю.
— А зачем, блин, спрашивать очевидное? — он хлопнул дверцей холодильника. — Бабы есть бабы. Муж вкалывает — надо чтоб было на что тряпки новые покупать.
Она странно дёрнула плечом — левым, будто его свело судорогой.
— Понятно. Курицу будешь?
— Буду.
Ели молча. Серёга жевал и думал о том, как завтра доберётся до вахтового посёлка. Потом вспомнил, надо же Маринке позвонить, сказать, что маме денег перевёл на лекарства.
— У тебя там эта... пуговица отлетела, — Ирка показала на его рубашку. — Дай зашью.
Он посмотрел на неё с подозрением. Обычно перед отъездом они ругались. Каждый раз одно и то же: он недоволен тратами, она недовольна тем, что его вечно нет дома. А тут — "дай зашью".
Пока она копалась с ниткой, он рассматривал её руки. Пальцы у Ирки всегда были как ледышки, сколько он помнил. Даже летом. В первый месяц знакомства, когда он трогал её руку, то всегда пытался согреть. А она смеялась: "Не старайся, это у меня наследственное — вечная мерзлота в конечностях".
Сейчас её пальцы дрожали, когда она вдевала нитку в иголку.
— Ты чё трясёшься вся? — спросил он.
— Да так... Устала немного.
Серёга хотел сказать что-то едкое про то, как тяжело, наверное, по магазинам ходить, но удержался. Что-то было сегодня не так. Обычно они как два дикобраза перед его отъездом — издалека кололись. А тут она шьёт, он молчит.
— На работе всё нормально? — спросила она, не отрываясь от пуговицы.
— А чё там будет ненормального? Мерзлота она и есть мерзлота. Бур работает, нефть качаем, деньги капают. А на фирме что нового?
— Уволилась я.
Игла в её руках замерла. Серёга поперхнулся чаем.
— В смысле уволилась? Ты чё, рехнулась? А деньги где брать будем?
Она подняла на него глаза — серые, как небо за окном.
— Я другую работу нашла. С понедельника выхожу.
— И много там платят? Хватит на твои сапоги новые?
Ирка смотрела на него так странно, что у него внутри что-то закололо. Левый глаз у неё чуть подёргивался, как бывало в студенчестве перед экзаменами.
— Двадцать пять, — сказала она тихо. — В "Маленьких лучиках".
— Это где?
— Детский центр для особенных детей. Я буду с даунятами работать и с аутятами... С детьми с особенностями развития, — она поправила себя, и он заметил, как она покраснела. — Там нужны люди, которые умеют... ну... контакт находить.
Он молчал и смотрел на неё, и что-то странное происходило внутри. Слова никак не складывались в общую картину. Ирка. Даунята. Двадцать пять тысяч. Новый свитер за пятнадцать, если не дороже.
— Погоди, — он поднял руку, будто останавливая поезд мыслей, который нёсся куда-то не туда. — Ты уволилась с нормальной работы с окладом в сорок, чтобы за двадцать пять... с этими... работать? Ты совсем с дуба рухнула?
Она вдруг как-то выпрямилась, плечи распрямились, будто стержень внутри появился.
— Знаешь, почему я столько вещей покупаю? — её голос стал жёстче. — Потому что я их отвожу в этот центр. Уже год. Они там всегда нужны — одежда, обувь. У многих семей нет денег на нормальные вещи. Я сначала свои старые отдавала. Потом поняла, что старьё туда нести стыдно. Стала покупать и относить. А потом... потом меня Светлана Михална попросила с детьми позаниматься. У меня же психфак. Я... я смогла. Они меня слушались. Улыбались мне.
Серёга смотрел на неё, и ему казалось, что это не его Ирка говорит. Его Ирка последние пять лет только и делала, что смотрела сериалы да по магазинам шаталась. Ту весёлую девчонку, которая смеялась над своими ледяными пальцами, он уже и не помнил.
— И ты всё бабло с карточки на этих... на вещи для них спускала? — он почему-то говорил шёпотом, хотя хотелось орать.
— Не всё, — она опустила глаза. — Половину. Остальное на курсы коррекционной педагогики и психологии отложила. Я... я почти доучилась уже.
В голове у Серёги было пусто, как в холодильнике. Он смотрел на жену и не понимал, к чему прицепиться. Злиться? На что? На то, что она деньги не на себя тратила, а на каких-то чужих детей? На то, что учиться пошла? Или на то, что целый год молчала?
— А почему не сказала ничего? — голос сам собой стал тише.
Ирка пожала плечами, и левое дёрнулось сильнее правого.
— А ты бы послушал? Ты ж как уезжаешь, у тебя два разговора: деньги и когда вернёшься. За последние три года мы ни разу просто так не поговорили. Всё на бегу, всё между делом.
Серёга хотел возразить, но понял, что крыть нечем. Правда. Даже сейчас, когда она такое рассказывает, у него в голове крутится мысль: "А как же кредиты гасить, если доход упадёт?"
— Я одного понять не могу, — сказал он, потому что молчать было невыносимо. — Зачем тебе это? У тебя же дома всё есть. Работа нормальная была. Нахрена с этими... возиться? Что, своих детей мало?
Она вздрогнула так, будто он её ударил. Лицо вдруг стало острым, белым, как та самая мерзлота за окном. И глаза — такие пустые, что у него внутри что-то оборвалось.
— Ира, ты чего? — он машинально потянулся к ней, но она отстранилась.
— У нас не будет своих детей, Серёж, — сказала она так тихо, что он едва расслышал. — Никогда не будет. Я тебе говорила... год назад. Когда от гинеколога вернулась. Помнишь? А ты сказал: "Ну и хрен с ним, зато на себя больше времени будет".
Он не помнил. Правда не помнил. Или не хотел помнить? Перед глазами вдруг всплыла картинка: Ирка сидит на кухне, смотрит в стену, а он собирает сумку на вахту и бросает через плечо: "Ничего, зато машину раньше возьмём".
Он заморгал часто-часто, пытаясь прогнать это видение.
— Я... я не думал, что ты из-за этого...
— Я не из-за этого, — перебила она. — Просто поняла, что жизнь-то одна. И нельзя её просто так... просиживать. Я хочу что-то делать. Что-то настоящее.
Серёга молчал. Слова замёрзли где-то внутри, как и всё вокруг. Он вдруг подумал: а я? Я что-то настоящее делаю? Качаю нефть из мёрзлой земли, получаю деньги, отдаю за кредиты. И так уже сколько? Семь лет? Восемь?
— А как же... — начал он и сам не знал, что хотел спросить.
Она вдруг улыбнулась — криво, одним уголком рта.
— Не переживай. Я кредит за машину сама буду платить. И за квартиру свою часть тоже. Я всё просчитала. Должно хватить.
Какая-то дикая, злая обида поднялась в нём.
— Вот, значит, как? Просчитала она! А меня в эти расчёты включить не судьба была? Я тут просто банкомат ходячий, да? Качаю бабло из мерзлоты, а ты его тратишь, куда вздумается, и мне даже знать не положено?
Лицо у Ирки вдруг стало таким усталым, что ему стало стыдно за свой крик.
— Я тебе сотню раз пыталась рассказать. Но ты или на вахте, или готовишься к вахте, или отходишь от вахты. Когда с тобой говорить? В те три дня, когда ты дома и не спишь?
Она встала, отодвинув стул, и вдруг качнулась, схватившись за стол. Серёга дёрнулся к ней, но она уже выпрямилась.
— Я спать пойду. Тебе завтра рано вставать.
Он остался на кухне один. Сидел, смотрел в окно на падающий снег и вечную мерзлоту вокруг. Никак не мог понять, почему внутри так горячо и больно, будто кто-то раскалённым прутом в грудь ткнул.
Утром он уехал, пока Ирка спала. Или делала вид, что спит. Он так и не понял.
Телефонные разговоры всегда были короткими. Связь на буровой ни к чёрту. Да и о чём говорить? "Как дела?" — "Нормально". "На работу ходишь?" — "Хожу". "Денег хватает?" — "Хватает".
А потом он стал спрашивать:
— Как твои... эти... детишки? — И сам морщился от фальши в голосе.
— Нормально, — отвечала она. — Сёма сегодня сам шнурки завязал.
Ему было не по себе от этих разговоров. Он будто разучился с ней разговаривать. Раньше всё было просто: деньги, бытовые вопросы, планы. А теперь Ирка говорила о каких-то чужих детях с такой теплотой, что ему становилось не по себе.
Однажды она прислала фотку — какой-то мальчишка лет пяти с раскосыми глазами улыбается во весь рот и держит в руках пластилиновую фигурку.
"Это Олежка, — писала Ирка. — Он сам слепил! Никто не верил, что сможет, а я верила".
Серёга смотрел на эту фотку и не знал, что ответить. Написал: "Молодец". И сам почувствовал, какое убогое это слово.
На вахте работа спорилась лучше обычного. Он будто старался что-то доказать — не пацанам, а самому себе. Что он тоже что-то настоящее делает. Что не зря вкалывает.
Вечерами долго не мог уснуть. Лежал и думал об Ирке. Как она там одна? Как справляется с этими детьми странными? Не обижает ли кто? Он вдруг поймал себя на мысли, что за всё их совместное житьё ни разу не спросил, как у неё день прошёл. Не так, для галочки, а по-настоящему.
"Что чувствуешь, работая с такими детьми?" — написал он ей как-то вечером. И долго ждал ответа.
"Будто наконец-то живу, — ответила она. — Они настоящие. Не притворяются. И я с ними тоже становлюсь настоящей".
Он перечитывал это сообщение раз десять. Будто впервые услышал что-то важное — о ней, о себе, о них вместе.
Вахта шла своим чередом. Теперь он считал не дни до получки, а до возвращения домой. И всё чаще ловил себя на мысли, что хочет увидеть тот центр. Хоть одним глазом глянуть на этих детей, с которыми его жена оживает.
Когда он вернулся, на календаре в кухне всё ещё был май. Но что-то неуловимо изменилось. Может, свет падал иначе? Или запах был другой?
Ирка встретила его в дверях — в том самом бежевом свитере. Но теперь Серёга смотрел не на свитер, а на её лицо. Оно светилось изнутри каким-то новым светом.
— Привет, — сказала она. — Голодный?
— Не особо, — соврал он, хотя в животе урчало. — Слушай, а можно... ну... с тобой сходить? Туда, к твоим детям?
Она замерла с чайником в руках и уставилась на него так, будто он сказал, что на Луну полетит.
— Зачем?
— Хочу посмотреть, — он пожал плечами, стараясь, чтобы это выглядело естественно. — На твою работу. На детей этих.
Она долго молчала, изучая его лицо, будто искала подвох.
— Хорошо, — наконец сказала она. — Завтра сходим.
Он не спал всю ночь. Ворочался, прислушивался к дыханию Ирки, думал. Почему-то было страшно. Будто он на экзамен идёт, к которому не готовился.
Центр "Маленькие лучики" оказался обычной двухэтажкой в спальном районе. Если б не вывеска, Серёга бы принял её за детский сад.
Внутри пахло мандаринами и красками. По стенам висели какие-то поделки, рисунки. Навстречу им бежала маленькая девочка с забавными хвостиками и чуть раскосыми глазами.
— Ила! Ила плисла! — закричала она так радостно, что у Серёги что-то ёкнуло внутри.
Ирка моментально присела, раскинув руки, и девчушка влетела в её объятия. Они обнимались так, будто год не виделись, хотя Серёга точно знал: Ирка была тут вчера.
— Мариночка, знакомься, это Серёжа, мой муж, — Ирка повернула девочку к нему. — Серёж, это Мариночка, наша принцесса.
Девочка сморщила нос, разглядывая его, будто диковинную зверушку.
— Здласти, — наконец выдала она и протянула ему крошечную ладошку.
Серёга осторожно пожал её, не зная, что сказать.
— Здрасьте, — выдавил он наконец, чувствуя себя идиотом.
— У вас большие луки! — сообщила девочка, показывая на его ладони.
— Руки, Мариш, не луки, а руки, — мягко поправила Ирка.
— Луки! — настаивала девочка, и Ирка засмеялась.
Она смеялась так легко, так свободно, что Серёга поймал себя на мысли: когда он в последний раз слышал её смех? Не вымученную улыбку, не хмыканье, а вот такой искренний, звонкий смех?
— Ила, пойдём иглать! Я сама кубики сложила! — девочка потянула Ирку за руку.
— Мариш, я сегодня ненадолго. Мы с Серёжей просто зашли на минутку.
Мгновенно личико девочки сделалось печальным, губы задрожали.
— А почему? Ты обещала со мной позаниматься!
Ирка беспомощно взглянула на Серёгу, и он вдруг услышал свой голос:
— А можно мне посмотреть на твои кубики?
Девочка уставилась на него с подозрением.
— А ты умеешь иглать?
— Конечно, — Серёга сам не понимал, что несёт. Он в жизни в детские игры не играл. — У меня хорошо получается.
Мариночка снова протянула ему ладошку:
— Тогда пойдём! Только осторожно, не слонай мою башню!
И он пошёл за ней, чувствуя на себе изумлённый взгляд Ирки.
Следующие два часа Серёга сидел на крохотном стульчике, строил из кубиков башни, раскрашивал каких-то зверюшек и слушал бесконечную болтовню Мариночки. В какой-то момент к ним подсел мальчишка — тот самый Олежка с фотографии. Он не разговаривал, только мычал что-то и улыбался, но Серёга каким-то чудом его понимал.
Время пролетело незаметно. Когда Ирка позвала его домой, он с удивлением посмотрел на часы.
— Ты чего такой притихший? — спросила она, когда они вышли на улицу. — Тяжко было?
Серёга пожал плечами. Внутри всё бурлило, но слов не находилось.
— Нормально, — сказал он наконец. — Они... славные.
Ирка фыркнула:
— Славные? Это всё, что ты можешь сказать?
Он вдруг остановился посреди улицы.
— Нет. Не всё, — он смотрел ей прямо в глаза, и ему казалось, что он видит её впервые за долгие годы. — Они настоящие. И ты с ними тоже... настоящая.
Она моргнула часто-часто, и он заметил, как у неё дрожит левое веко.
— А я? — вдруг спросил он, не узнавая свой голос. — Я с тобой настоящий бываю? Хоть иногда?
Ирка открыла рот, закрыла, потом снова открыла. И вдруг протянула руку и коснулась его щеки — так осторожно, будто он был хрупкой фигуркой из пластилина.
— Сейчас — да, — сказала она тихо. — Прямо сейчас — очень настоящий.
Он поймал её ладонь. Пальцы были ледяные — всё та же вечная мерзлота. Но почему-то сейчас от этого холода внутри становилось теплее. Будто он наконец-то нашёл то, что способно растопить лёд в нём самом.
— А отпуск у тебя когда? — вдруг спросила Ирка.
— Летом.
— Поможешь мне в центре? С детьми? Им очень мужчины нужны... для развития.
Серёга медленно кивнул, и что-то внутри него наконец треснуло, стало оттаивать.
— Помогу, — сказал он. — Обязательно помогу.
Он смотрел на календарь с ромашками, все еще показывающий май, и думал, что, может быть, лето все-таки скоро наступит. Не снаружи, так внутри.