В квартире на шестом этаже, где обои в коридоре слегка отклеились от сырости, а батареи гудели, как старый паровоз, жила Екатерина Ивановна, женщина лет пятидесяти с небольшим. Она была из тех, кто всегда носит фартук с цветочками, даже если не готовит, и говорит "ну что ж поделаешь" с такой интонацией, будто это решает все мировые проблемы. Работала она бухгалтером в маленькой фирме, где директор вечно путал дебет с кредитом, но Екатерина Ивановна исправляла его ошибки молча, лишь вздыхая над чашкой остывшего чая.
По субботам она варила бульон. Это был ритуал, почти священный: с утра она доставала из холодильника куриные крылья, морковку с потрепанной кожурой и луковицу, которую чистила так тщательно, будто собиралась ее выставить на конкурс. Вода в кастрюле закипала медленно, и кухня наполнялась паром, отчего окна запотевали, а кот Васька, серый и ленивый, начинал тереться о ее ноги, надеясь на кусочек. Екатерина Ивановна варила бульон не для себя — сама она ела его редко, предпочитая бутерброды с сыром, — а для соседки с пятого этажа, Антонины Павловны, старушки с больными ногами и голосом, который дрожал, как струна старой гитары.
Антонина Павловна жила одна. Сын ее, Игорь, уехал в Москву лет десять назад, обещал забрать мать к себе, но вместо этого присылал открытки с видами Красной площади и коробки конфет к Новому году. Екатерина Ивановна, спускаясь с миской бульона, всегда находила старушку у окна — та сидела в кресле, завернувшись в плед, и смотрела на двор, где дети лепили снеговиков или гоняли мяч, в зависимости от сезона.
— Вот, Антонина Павловна, горяченького принесла, — говорила Екатерина Ивановна, ставя миску на стол.
— Ох, Катя, зачем тебе это, — отвечала старушка, но глаза ее теплели, и она тут же брала ложку, будто боялась, что бульон остынет.
Однажды в пятницу, когда Екатерина Ивановна вернулась с работы, неся в сумке пакет с курицей и пучок петрушки, ее встретил запах горелого. В подъезде было тихо, только где-то на первом этаже хлопала дверь. Она поднялась к себе, бросила сумку на стул и вдруг услышала слабый стук — снизу, от Антонины Павловны. Схватив телефон, она спустилась на пятый этаж. Дверь была приоткрыта, а в квартире пахло чем-то кислым и дымным. Антонина Павловна сидела на полу у плиты, держась за колено, а рядом валялась кастрюля с остатками чего-то черного.
— Катя, прости, — пробормотала старушка. — Хотела суп сварить, да вот...
Екатерина Ивановна, не говоря ни слова, подняла ее, усадила в кресло и открыла окно. Потом вызвала скорую — на всякий случай, хотя Антонина Павловна отмахивалась: "Да что ты, я в порядке".
Пока ждали врачей, Екатерина Ивановна убрала кастрюлю, вытерла пол и поставила чайник. Антонина Павловна, глядя на нее, вдруг сказала:
— Знаешь, Катя, Игорь звонил вчера. Говорит, квартиру купил. Большую, с балконом.
— Ну и хорошо, — ответила Екатерина Ивановна, хотя по голосу старушки поняла, что та не верит ни в балкон, ни в приезд сына.
— А бульон твой я вчера доела, — добавила Антонина Павловна. — Вкусный был.
Скорая приехала быстро. Врач, молодой парень с усталыми глазами, осмотрел старушку, сказал, что ничего страшного, просто ушиб, и уехал, оставив запах йода и рекомендацию мазать колено гелем. Екатерина Ивановна осталась еще ненадолго. Она сварила чай, достала из кармана пачку печенья, которую всегда носила с собой "на всякий случай", и села напротив Антонины Павловны. Они молчали, только чайник тихо шипел, да Васька, прибежавший сверху, мурлыкал где-то в углу.
На следующий день Екатерина Ивановна, как обычно, варила бульон. Курица булькала в кастрюле, морковь плавала оранжевым пятном, а петрушка лежала на столе, чуть завядшая. Она думала о том, что Антонина Павловна, наверное, опять будет сидеть у окна, ждать сына, который не приедет, и говорить, что бульон слишком соленый, хотя сама же попросит добавки. И почему-то от этой мысли ей стало тепло, почти уютно.
Когда бульон был готов, она разлила его по двум мискам — одну для Антонины Павловны, другую для себя. Спускаясь по лестнице, она встретила соседа с третьего этажа, Витьку, парня лет тридцати, который вечно ходил в спортивных штанах и тапочках.
— Опять старушке несешь? — спросил он, ухмыляясь. — Ты бы себе мужика завела, Екатерина Ивановна, а то все с кастрюлями возишься.
— А тебе бы, Витька, работу найти, — ответила она спокойно, — а то в подъезде от твоих сигарет дышать нечем.
Витька хмыкнул и пошел дальше, а Екатерина Ивановна улыбнулась про себя.
Антонина Павловна встретила ее, как всегда, у окна. Она взяла миску, понюхала и сказала:
— Соли маловато.
— В следующий раз добавлю, — пообещала Екатерина Ивановна и села рядом. Они ели молча, глядя, как во дворе мальчишки пинают мяч, а ветер гоняет по асфальту обертку от мороженого. Васька забрался на подоконник и задремал, подставив брюхо солнцу.
Дома, допив свой бульон, Екатерина Ивановна посмотрела на пустую миску и вдруг подумала, что жизнь, в общем-то, штука простая. Есть курица, есть кастрюля, есть кому ее нести — и этого, пожалуй, достаточно. Она вымыла посуду, повесила фартук на крючок и легла спать, а за окном пошел мелкий дождь, стуча по стеклу так тихо, что даже кот не проснулся.