Так повелось, что когда разговор заходит о заповедниках, то обычно, восторгаясь красотой девственных пейзажей, речь ведут о редких травах и зверье диковинном, живущем в нетронутых уголках природы. А вот людей, стоящих на страже всего этого богатства, забывают.
Издавна повелось считать, что лучшим борцом с беззаконием может стать бывший преступник, а самым набожным монахом – человек, на личном опыте познавший все страсти человеческие и осознавший, что все это – суета сует. Возможно, поэтому некоторые бывшие русские монархи перед смертью старались постричься в монахи? Ну, а пока есть задор, и кровь играет в жилах, большинство из них предпочитали охоту другим развлечениям. Пожалуй, только Петр Первый, называя охоту «азиатчиной», довольно зло высмеивал «благородных» любителей этого развлечения. Травли животных не мог он терпеть точно так же, как и вообще любого другого способа мучить зверей. Но однажды предложили ему царедворцы поучаствовать в охоте. Государь сначала не соглашался, но затем, приняв приглашение, поставил единственное условие – провести охоту без слуг. И случился великий конфуз: без опытных егерей борзые разбежались, ловчая птица разлетелась, а сами высокородные охотники заплутали в лесу. «Знаете, – сказал после этого самодержец, – царю подобает быть воином, а охота есть занятие холопское».
После смерти Петра Первого представители императорской семьи и активно помогающее им дворянство принялись за травлю диких животных с еще большим усердием и довели дело до того, что в стране стало так мало дичи, что им пришлось учреждать закрытые царские охоты. К началу XX века по высочайшему повелению были созданы следующие высокоразвитые хозяйства закрытого типа: Беловежская Пуща, Гатчина, Измайлово, Кунцево, Спала, Скерневицы, Крымская и Кубанская охоты. Заведовало ими специальное Управление по императорским охотам.
В Крымскую охоту в 1913 году завозят туров из Дагестана, оленей с Северного Кавказа и, конечно же, зубров (куда без них в царской охоте?) из Беловежской пущи. Великосветское развлечение требовало денег и обходилось казне в 30 тысяч рублей в год, не считая затрат на зимнюю подкормку зверей. Николая II обслуживали 5 обер-егерей, 15 егерей, 11 охотников, 30 сторожей и 4 работника. Восемь полицейских урядников боролись с браконьерами. Знатоков по оленям и турам смогли найти среди местных жителей.
Вместе с зубрами был выписан из Белоруссии Даниил Фомич Седун, 1870 года рождения. Уже немолодой человек, бывший неуловимый браконьер, «покаявшийся» и поступивший на службу егерем в Беловежскую царскую охоту. Когда в 1913 году беловежского зубра решили акклиматизировать в Крыму, сюда и был направлен Седун со своей семьей. Жил он безвыездно 15 лет в урочище «Холодная вода», на реке Альма.
Все архивы заповедника, в том числе и довоенные «Летописи природы», пропали во время войны, информацию об этом удивительном человеке и его трагической судьбе пришлось собирать, что называется, по крохам. Старые лесники, которые были во время последней войны мальчишками, могли рассказать только то, что слышали от своих отцов и старших товарищей. А в самом заповеднике к Седуну тоже относились по-разному: многим не нравилась его непреклонная честность и принципиальность, кто-то считал его гордецом и зазнайкой. Пожалуй, с самой большой теплотой отзывался о нем на страницах своей книги «По нехоженому Крыму» профессор Иван Иванович Пузанов – зоолог и путешественник, отдавший более 30 лет своей жизни изучению полуострова:
«Этот неграмотный лесовик, совершенно не переносивший города, внешне отличался какой-то особой подтянутостью, аккуратностью и даже щеголеватостью: фуражка и китель были у него с иголочки, даже ремни примитивных постолов из сыромятной кожи были завязаны с известным изяществом… По погрызу на коре сосны, по еле заметному отпечатку оленьего копыта он безошибочно определял размеры и пол оленя или косули, знал не только промысловых птиц и зверей, но и виды разных мелких пичужек – синиц, славок, дроздов».
Вероятно, за любознательность и компетентность полюбил профессор этого лесника, который участвовал во многих зоологических экспедициях. Приступив в 1925 году к руководству научной биологической станцией заповедника, Пузанов привлек к научной работе и Седуна, который вскоре стал на биостанции своим человеком.
В 1927 году Седун участвовал в экспедиции по поиску зубров в Кавказском заповеднике, проявив себя хорошим следопытом. Бывшему директору Крымского и новоназначенному директору Кавказского заповедников Михаилу Павловичу Розанову было поручено Главнаукой РСФСР выяснить, остались ли на Кавказе после Гражданской войны зубры. Ну а кто лучше всех знал этих могучих животных? Конечно же, Седун! Став директором Крымского заповедника, Розанов назначил его старшим егерем. И вот теперь по осеннему кавказскому буковому лесу пятым в экспедиции шел Седун, высокий, благообразный, с аккуратно стриженной седовласой бородой. Он был единственным членом экспедиции, кто хорошо знал зубра, видел его «живьем», помнил следы. Поэтому Розанов срочно вызвал его на время из Крымского заповедника. Даниил Фомич учил – самого зубра видеть не обязательно. Очень осторожен. Достаточно найти характерные погрызы лыка на деревьях или свежие следы на солонцах. Но, увы, экспедиция возвратилась с пустыми руками. Кавказский зубр, как подвид легендарного животного, в 1927 году уже не существовал – был выбит человеком полностью.
Со временем в Крымском заповеднике Седун стал самой известной личностью, особенно среди мальчишек и браконьеров. Первые его боготворили. Мастер на все руки, он лепил им из глины и вырезал из дерева массу различных гудочков, свистков, пищалок и «чижиков». Ребята ни дня не могли прожить без дяди Дани. А на браконьеров у него был особый нюх. Редко кто из них уходил от погони, если рейд возглавлял неутомимый старший егерь. Но однажды ему все-таки не повезло. Вот как описывает смерть Даниила Фомича профессор Пузанов:
«Мой визит осенью 1931 года был последним. В декабре Седун геройски пал на своем посту, зверски убитый браконьерами. С приближением праздника Рождества Седун решил устроить засаду на браконьеров, зная, что они обязательно явятся в лес, чтобы подстрелить козу или олененка к рождественскому столу. Так как никто из сотрудников Заповедника с ним пойти не мог (или не захотел), Седун подговорил пойти с ним лесника Бешуйского лесничества.
– Вот они, мои пассажиры! – прошептал Седун, указывая на трех мужчин с ружьями и мешками за плечами, которые быстрым, воровским шагом шли по тропке. – Стой, ни с места! – закричал он, выходя из засады. – Отдавай мясо, сдавай ружья! – Браконьеры сначала опешили, но когда (бешуйский – авт.) лесник, видя, что дело пахнет серьезным, дал тягу, направили ружья на Седуна.
– Иди с дороги, старик, пока жив! – ответил один из них.
– Давай мясо! – крикнул опять Седун и протянул руку за мешком браконьера. Но грянул выстрел, и Седун как подкошенный упал навзничь. Смерть была моментальной.
Перепуганный насмерть лесник, запыхавшись, прибежал в Управление Заповедника и рассказал о случившемся, назвав поименно браконьеров».
Седуна похоронили с большими почестями, предав его прах земле близ Царского Охотничьего домика, расположенного в Центральной котловине заповедника, под сенью высоких елей. На его могиле был установлен памятник. Так кончил свой земной путь замечательный человек – истинный самородок, родись который в наше время и получи образование, несомненно, мог бы стать выдающимся биологом.
Нет сведений, как сложилась судьба у вдовы и его дочери Насти в тридцатых годах. Известно только, что они остались жить на том же кордоне до самой войны. А о трагической смерти матери и дочери во время войны поведал, со слов крымского партизана Усанова, все тот же Пузанов:
«Седуниха с Настей, как очень тревожно стало в лесу жить, ушли в Саблы (ныне село Партизанское). Настю схватили вместе с другими девушками и парнями и расстреляли по обвинению в связи с партизанами». Судьба ее матери еще более ужасна: «Поселилась она в школе, что в конце деревни стояла. А фашисты давно подозревали, что эту школу ночами партизаны посещают, и спалили ее со всеми, кто там жил».
Эти драматические события произошли в 1942 году. «Невыразимо трагична была судьба семьи Седунов – белорусских крестьян, переселенных в Крым в 1912 году из Беловежской пущи, – пишет дальше Пузанов. – Глава семьи Даниил Фомич, убитый в 1931 году браконьерами. Его жена, сожженная живьем фашистскими извергами в 1942 году. Дочь, привезенная в Крым почти грудным ребенком, расстрелянная по простому подозрению».
Так, не оставив после себя потомков, исчезла семья одного из первых лесников Крымского заповедника. Не прижилась на крымской земле. Осталась только память о них: в Пузановской книге, в названии кордона, где был похоронен лесник, в обелисках ему и погибшим партизанам в Саблах. А еще в наших воспоминаниях, да в редких архивных фотографиях, на которых не всегда даже имена стоят тех, кто на них изображен.
Фрагмент статьи из Крымского познавательного журнала "Полуостров сокровищ", выпуск №25.