Они купили ту семерку в у дядьки с третьего подъезда — ржавую, с выгоревшей краской и запахом бензина, въевшимся в сиденья. Серёга, Костян, Витька, Петруха. Четверо пацанов с района, где панельные девятиэтажки росли, как грибы после дождя, а за околицей тянулись бесконечные рельсы, уходящие в серую дымку.
Машину пригнали к пятиэтажке, бросили у подъезда на проваленных колёсах. Вечерами они сидели на капоте, курили «Приму», сплёвывали шелуху от семечек в лужу с мазутом. «Тачка огонь», — хрипел Костян, выдыхая дым в промозглый воздух. Зима подступала, фонари над парковкой мерцали, как вздохи.
Первый выезд — на заброшенный карьер за станцией. Дорога петляла меж складов и ржавых цистерн. Витька за рулём, жал на газ, будто гнал не Жигули, а взмыленную кобылу. «Давай, давай!» — орал Петруха, высунувшись в окно. Мороз сек лицо, ветер выл в щели.
Скрип тормозов они услышали слишком поздно. Переезд. Шлагбаум сломанный, как всё в этом городишке. Гудок тепловоза прорвал туман — протяжный, как похоронный марш. Серёга успел крикнуть: «Бл…!» — и всё.
Через неделю милиция нашла семерку в кювете у насыпи. Капот смят, стёкла вдребезги, на руле — пятна крови, застывшие в мороз. А на заднем сиденье — потрёпанная кассета с «Ласковым маем», которую Витька вставил перед выездом.
На похоронах плакали только матери. Пацаны из района принесли пару венков с надписью «От братвы», потом разошлись — греться у костров за гаражами. Железная дорога по-прежнему вела в никуда, панельки молчали, снег заносил следы.
А Жигули так и остались у переезда — ржавые, с пробитым баком. Местные говорили, что по ночам там слышен рёв мотора и смех. Но это, наверное, просто ветер. Или поезда, что идут мимо, не замедляя хода.