(25 декаря 2024 исполнилось 45 лет ввода наших войска в Афганистан)
Бандура бесцеремонно тормошили за плечо. Сон, несмотря на все мысленные усилия, постепенно удалялся, а когда в его спину кто-то засадил сапогом, - окончательно исчез, и Иван открыл глаза. Повернувшись на спину, он стал различать над собой неясные очертания Швецова – дневального по роте.
- Бандура! Иван! Давай вставай! Тебя срочно вызывает Птицын. Ну, давай! Давай, вставай! - продолжал надоедливо свирепеть Швецов и тормошить спящего за плечо.
- Серёга! Хватит! Уже встаю. Время сколько? - отозвался Иван и, прислонившись спиной к стене, обвёл комнату туманным взглядом своих глаз, закрывающихся свинцовыми веками.
- Почти двадцать три, - ответил Швецов, и не уверенно переступая через поваленные тела спящих десантников, стал пробираться к выходу.
Иваан уставился на «буржуйку», стоящую возле входа. Огонь весело резвился на поленах, которые были привезены из Союза. Про себя, усмехнувшись, он припомнил тот день, когда их Ан-12 приземлился в Кабуле. Открылась рампа и на стоящих гражданских и наших военных представителей, устремились десантники в валенках и с поленами под мышками. Встречающие просто надрывались от смеха (скорее всего - нервного). Никто из бойцов не мог предположить, что зимой дрова в Афгане, - действительно на вес золота.
Образец афганской буржуйки и тонколистовой стали, которая разжигалась за десять минут, и грела часа два, а остальное время, когда не было дров, грела десантника только глазами. А в Афганистане дрова очень дорогие. Поэтому каждый боец из 103 Витебской ГВ ВДВ вёз по два полена берёзы помимо оружия и т.д. Это не наша дородная русская «буржуйка», после которой, растопив, на всю ночь можно забыть по дрова…
- Ну, ты что, Иван? Опять заснул, что ли? - окликнул его дневальный, который развалился в приличном кресле, видать из соседнего апартамента, возле буржуйки.
- Ты знаешь; никак найти «Маяк» не могу. Что за аппарат? - разговаривал сам с собой Швецов и бессмысленно двигал в разные стороны переключатели новенькой, трофейной, стереосистемы, фиhмы “Hitachi”.
Бандура стал приходить в себя. В нос ударил затхлый запах несвежего солдатского белья, кирзовых сапог, солярки и дыма. В большой комнате на полу, кто как, лежало человек двадцать ребят из его роты. Одни храпели, другие дёргались во сне, а некоторые с кем-то разговаривали. В одном углу были сложены одноразовые гранатомёты «Муха», в другом прочий армейский хлам. В соседней комнате за дверью отдыхал офицерский состав. Иван проверил свой автомат, наличие гранат, патронов и аптечки.
- Послушай, Витёк, ты случайно не знаешь, зачем я понадобился Птицыну? - спросил Бандура, когда вспомнил, что в двенадцать ему идти на развод часовых, а его вновь «нажали» на сон.
- Иван, ты не расстраивайся. Но как мне кажется «Ворон» (кличка, которую получил зам. командира роты старший лейтенант Птицын, за свой не совсем уживчивый характер с бойцами и желанием подсидеть ротного), собирается сходить в соседнюю роту и поздравить своих бывших корешей из «шестёрки» (6-я рота в полку была разведывательной ) с Новым годом. А тебя он хочет взять, чтобы если что ... Короче сам знаешь...
От возмущения и неслыханной наглости Бандура окончательно проснулся. Никто в роте особенно не скрывал своего отрицательного отношения к этому зазнайке и чистоплюю Птицыну, а уж тем более «дембеля», коим являлся Иван, и которому до увольнения в запас оставалось пять месяцев.
Птицын пришёл в роту из «шестёрки» три месяца назад. О назначении «Ворона» ребята узнали давно и поэтому каждый настраивал себя на его отторжение. Весь батальон уже давно полнился слухами о его особо циничном методе общения с младшими командирами – сержантами (коим в звании мл. сержант пребывал и Бандура); посредством всякого рода словесных оскорблений и моральных унижений, да ещё в присутствии других офицеров, перед которыми, он старался блеснуть своими командирскими способностями. Рядовых, как людей, для него вообще не существовало. Донимая очередного бойца «Ворон», заложив руки за спину, раскачивался назад-вперёд, уставив свои холодные глазки в невинную жертву. При этом всем своим нутром выдавливал из себя глубокое презрение и ненависть к солдату. Ростом он был где-то под метр восемьдесят, весом килограмм шестьдесят, но жилистый, имел пояс по каратэ. Вначале ребята думали, что пояс достал по знакомству, но когда «Ворон», в тренировочной «спарке», уложил пятерых афгашек из службы личной охраны Бабрака Кармаля (президента Афганистана) с ним старались особо не спорить. За исключением нескольких дембелей, которые были мастерами спорта по борьбе или боксу.
Своим внешним видом Птицын заметно выделялся среди остальных офицеров батальона и всячески старался это подчеркнуть, возможно, утвердив себя ещё в одном превосходстве над другими. Его сапоги; сшитые на заказ и стоявшие как трубы, не то что блестели, - горели днём, а ночью разбрасывали зеркальные блики. Офицерский китель и галифе были ушиты, подогнаны и скроенные под фигуру, скрашивая его чрезмерную худобу и костлявость.
Особым предметом гордости Птицына были три вещи: холенные руки - белые, с длинными пальцами, как у пианиста, если бы не мозоли на костяшках от каратэ; миниатюрные ухоженные усики, тонкой линией разбегающиеся от носа в разные стороны, но не доросшие до краёв сухих, прямых губ; и знаменитая на весь полк – зимняя шапка. О ней ходили легенды – будто сам «Батя» (командир полка) несколько раз её выбрасывал, сажал Птицына на гауптвахту, и всё равно, она возвращалась на его голову, немного скосившись на правую сторону. Дело в том, что это была не столько зимняя шапка, сколько зимняя пилотка. Охотников заполучить секрет её изготовления в полку было достаточно, но технологию её производства Птицын никому не раскрывал, так как хотел, и может, был прав, оставаться неповторимой индивидуальностью.
В общении с офицерами различных рангов Птицын демонстрировал независимость в высказываниях, трезвость и профессионализм в суждениях, хотя и с элементом некоторой надменности и позёрства, если чувствовал свое превосходство над собеседниками. Не боялся спорить с начальством, здраво отстаивая свою позицию, в которой был убеждён, показывая принципиальность характера. Имел «колючий» язык, за что не совсем был уважаем коллегами офицерами.
Лично Иван каких-нибудь серьёзных претензий к Птицыну не имел, просто подавшись всеобщему психозу, не воспринимал его, как и все дембеля. При этом Бандура скрывал от всех, что если бы не Птицын, его уже давно бы отправили в Союз в ящике со штемпелем «Груз - 200».
Это произошло неделю назад, когда их рота, вечером, ускоренным колонным маршем уходила из аэропорта. Десант занял свои места на броне. Птицын сидел на башне в люке оператора-наводчика БМД (боевая машина десанта). Механик-водитель, получив команду, по неопытности, бросил рычаги управления и машина резко прыгнула, а потом покатила по сухому грунту. В эти доли секунды И соскочил с брони и повис на руках, ухватившись за брезентовый ремень, закреплённый на башне. Он даже не успел крикнуть. Только почувствовал, как по голенищам сапог начали бить траки гусеницы. Машина набирала скорость, за ней в облаке пыли, с зажженными фарами, двигалась другая, а за ней все стальные. И вот в этой ситуации первым среагировал Птицын, он ухватил Ивана за зимний бушлат и вытащил на броню. Бандура и сам, первые минуты, не мог сообразить, что произошло, но потом, придя в себя, поблагодарил Птицына, и в последующем между ними установилось некое «джельтменское» взаимопонимание.
