«Племянника мы потом нашли. В яме у консервного завода. Туда всех свозили»
Чеченские беженцы, живущие в школьном спортзале.
Но все изменилось 11 декабря. Я хорошо помню тот день.
Пожалуйста, перед прочтением, подпишитесь на канал "Жизнь Дурова: ЗОЖ, деньги, ИТ" Это помогает создавать качественный канал для Вас.
Первое, что мы узнали, — соседи рассказывали, что видели танки на въезде в Грозный. Потом пришла весть, что их разбомбили. Это казалось какой-то фантастикой. Танки? Их разбомбили? Кто? Тогда я совсем не разбиралась в политике. Мне было 20 лет, я была студенткой третьего курса биолого-химического факультета. В голове были только учеба и «Студенческая весна». Мы с девчонками были увлечены подготовкой: мечтали победить экономический факультет. Две «весны» подряд проигрывали, но в этот раз надеялись взять реванш. И тут — война.
Я не могла понять: зачем эти танки зашли? Кого они собирались бомбить? В тот день я впервые начала слушать, что говорят мужчины.
Раньше их разговоры казались скучными. Но тогда на кухне собрались брат и его друзья, обсуждая происходящее, и я невольно стала внимать. Я вдруг поняла, что эти разговоры были и раньше, но я просто их не замечала. У них уже давно была какая-то повестка, темы, связанные с войной. Родные, наверное, ограждали меня от всего этого. Или я сама не хотела замечать. Но в тот день реальность начала пробиваться в мою жизнь. И все изменилось.
Я вспоминаю, как мы утепляли и укрепляли наш подвал. Тогда чеченские семьи начали уезжать в села и нас звали с собой. Но отец решил остаться. Мы не уехали, а начали обустраивать подвал, который стал нашим спасением. Соседи потянулись к нам. Первыми пришли русские, затем армянка тетя Галя, потом еврейская семья с нашей улицы. Все нашли место в этом маленьком подвале, который тогда казался мне огромным. Отец сделал нары, все утеплил, организовал все. Но он всегда настаивал: «Вы спускайтесь, а мы с вашим братом останемся наверху. Если завалит, кто вас будет вытаскивать?»
И вот я вспоминаю, как все ринулись в подвал, когда начались бомбардировки. Это был хаос. Но самое тяжелое для меня — видеть страх стариков. Их дрожащие губы, полные ужаса глаза.
Беженцы покидают станицу Первомайская в 15 км северо-западнее Грозного, 17 декабря 1994 года. Фото: Александр Неменов / Фотохроника ТАСС
Была у нас соседка, тетя Тамара из Шаами-Юрта. Она пережила депортацию, после возвращения вырастила детей одна, без мужа. Я не забуду ее и того, как у нее тряслись губы. Или тетю Галю — старенькую, испуганную. В подвале собралась вся наша большая семья: дядя, его жена, двоюродные братья с женами и детьми. И вместе с ними — чужие люди, ставшие близкими.
Но подвал не всегда спасал. Когда начинался обстрел из «градов», отец, услышав, что где-то поблизости стреляют, велел всем срочно уходить. Мы выбегали и бежали в соседские подвалы, более укрепленные, пока вокруг грохотало. Помню это ощущение: как будто все рушится прямо за нами. Или перед нами. Со всех сторон.
Обстрелы становились все более жестокими. В какой-то момент отец сказал: «Хватит метаться. Будь что будет, будем сидеть в своем подвале». Но 3 января обстрелы стали невыносимыми. Это был день, когда все рушилось, гремело. На следующий день, 4 января, брату должно было исполниться 25 лет. Но какой день рождения, когда над головой война?! В тот день появилась машина. Быстро, без лишних слов, в нее посадили женщин и детей. Меня тоже туда затолкали. Мама решила: я должна уехать. Мы ехали в Ессентуки, к маминой сестре.
Дорога была пустынной, но это не облегчало страха. Обстрелянные машины вдоль дороги, кровь, следы осколков… Это была дорога войны. Мы проскочили. Нам повезло.
Позже я узнала, как отец и брат отреагировали на мою эвакуацию. Отец возмущался, брат кричал на маму: «Ты что, не знаешь, что там происходит? Как ты ее отпустила?!" Но было поздно. Я уехала, а они остались.
1 февраля они погибли. Отец и брат. Вместе, в один день. Когда я услышала это, у меня внутри будто оборвалась струна. Это было так внезапно…
Я вернулась в Грозный 15 марта. Город, дом, жизнь — все было другим. Дом разрушен. Мама в состоянии, которое можно было назвать предельно близким к психическому расстройству. Я, несмотря на свои 20 лет, взяла на себя роль матери.
Грозный, март 1995 года. Фото: Эдди Опп / Коммерсантъ
Мой старший брат, оставшийся в живых, тоже изменился. У него была семья в России, дочь. Но он остался с нами, бросив все. Он восстанавливал дом, заботился о маме и обо мне. Однако в душе я чувствовала, что он для меня не просто брат — он был кем-то, кого нужно спасать. Слишком много утрат мы пережили, чтобы позволить себе еще одну.
Война сделала меня другой. Во мне включилось чувство справедливости. Я не могла терпеть несправедливость ни в каком ее проявлении. Это не было осознанной правозащитной деятельностью, но я понимала: защищать слабых — моя обязанность.
Когда я вернулась домой после всего, что пережила, мне было тяжело осознавать, сколько боли и разрушений принесла война. В университете, который я начала посещать в марте, многие студентки ходили в черных платках: у кого-то погибли братья, у кого-то — родители. Мы очень много рефлексировали, много говорили о прошлом, вспоминали депортацию 1944 года, как она уничтожила целые семьи.
Тогда женщины в Чечне начали играть важнейшую роль.
Они стали и матерями, и добытчицами, и защитницами. Мужчин зачастую прятали, а женщины выходили «на передовую»: работали на рынках, открывали небольшие бизнесы, заботились о семьях.
Образование для девушек тоже приобрело совершенно иное значение. После первой войны сельские девочки стали активнее поступать в университеты. Это был переломный момент, настоящий скачок. Я помню, как сама под впечатлением событий решила стать журналисткой. Хотела фиксировать правду, рассказывать о том, что происходило.
Помню конференцию, посвященную событиям в Самашках. Там я впервые встретила Валентину Череватенко из Союза женщин Дона, которая приехала с женщинами, матерями российских солдат, пропавших без вести. Члены этой организации пытались найти точки соприкосновения с матерями Чечни. Это было практически невозможно. Все были сломлены, переполнены болью и ненавистью. Я сама смотрела на них с гневом. Как можно говорить о мире, когда потеряны самые близкие?
Война меняет людей. Кто-то выходит из нее озлобленным, кто-то становится другим — не обязательно злым, но совсем другим. Когда меня спрашивают, простила ли я убийство моих брата и отца, я не знаю, что ответить. Помню, как мама описывала этого 18-летнего мальчика, который из страха в темноте выстрелил в моих родных, простых мирных людей, а потом, увидев, что натворил, падал на колени перед моей мамой, умоляя о прощении. Я не знаю, как он с этим живет. Думаю, что очень несладко.
Чечня, декабрь 1994 года. Фото: Геннадий Хамельянин / ИТАР-ТАСС
Я поняла, что нужно что-то менять. Я начала работать над проектами для детей и педагогов, чтобы помочь им справляться с травмами, чтобы хотя бы новое поколение могло строить свою жизнь без войны.
Но вторая война все изменила. Если после первой у нас было ощущение победы, вдохновение, желание строить, то вторая разрушила все. Мы стали беженцами, жизнь в лагерях растянулась на годы. Все изменилось, когда организации вроде ВОЗ или Красного Креста принесли в лагеря другую реальность, но это уже была жизнь в выживании, а не в созидании.
Меня во многом вдохновляла моя мама. Она и другие женщины, которые потеряли детей, мужей, близких, но не сломались. Я помню женщину из нашего поселка Войково, которая пришла к нам, к моей маме, обняла ее и сказала: «Я знала твоего сына, хороший был мальчик. И про твоего мужа только хорошее слышала». А потом добавила: «Знаешь, всех моих четырех сыновей больше нет». И это без слез, с какой-то невероятной стойкостью.
Я помню и девушек, студенток, которые вытаскивали лабораторное оборудование из полуразрушенного университета, и женщин, которые ежедневно искали тела своих близких среди погибших. Моя подруга, например, много раз ездила на посты, куда свозили тела, пока не нашла своего брата.
А еще был эпизод, который я никогда не забуду. Моя мама обнаружила тела брата и отца рано утром после массированного обстрела. Она одна вышла из подвала и нашла их. Нужно было забрать их тела. Тело брата ей помог перенести наш родственник, а второй раз он уже отказался — страх оказался сильнее. Вместо него согласилась соседка, Людмила Михайловна, учительница русского языка. Она оставила дома больного мужа, свою внучку — и пошла с моей мамой, понимая, что может не вернуться. Такие поступки невозможно забыть.