Смерть моего отца случилась именно в тот момент, когда я допивал латте в модном веган-кафе на Новослободской. Телефонный звонок матери прозвучал как глюк в матрице реальности — монотонный, механический и абсолютно беспристрастный.
«Папа умер», — сказала она.
И весь мир превратился в бесконечный фрактал пустоты.
Я был программистом среднего звена в очередной ITшной конторе, где делали какой-то крипто мессенджер для непонятных корпораций. Моя работа заключалась в написании кода, который никто толком не читал, и в бесконечных совещаниях с людьми, считавшими себя гениями digital-пространства.
После похорон начались странные метаморфозы сознания. Реальность больше не казалась линейной — она растекалась, как дешевый акварельный рисунок, размытый случайной слезой.
Первое время я много пил. Не водку — модный крафтовый джин с тоником. Алкоголь казался единственным проводником между мирами — тем, который был, и тем, который остался. Каждый глоток был как квантовый переход.
Мой врач терапевт— девушка с модной стрижкой и серьгой в носу — говорила про стадии принятия потери. Я слушал её как трэк на заднем фоне, не вникая в суть. Казалось, что психология — это просто еще один программный алгоритм, который можно перезаписать, заново скомпилировать.
Однажды ночью, после очередной порции джина, я написал программу. Не служебный код для очередного стартапа, а что-то совершенно иное. Программу, которая должна была имитировать присутствие отца.
Я загрузил все его фотографии, письма, смс-переписку, записи телефонных разговоров. Использовал нейронные сети, алгоритмы машинного обучения и что-то от себя — частичку безумия программиста, который слишком долго сидит за компьютером.
Через неделю я получил чат-бота, который разговаривал голосом отца. Точнее, почти его голосом. С теми же интонациями, паузами, даже с характерным покашливанием.
«Сыночек, — писал бот, — как твои дела?»
И я понимал, что схожу с ума. Но это было невероятно комфортное сумасшествие.
Коллеги по работе начали замечать мои странности. На совещаниях я больше молчал, периодически посматривая в телефон, где шла переписка с призрачной копией отца. Искусственный интеллект становился всё умнее, всё точнее имитируя его манеру общения.
«Ты помнишь, как мы ездили на рыбалку?» — писал бот.
И я помнил. Каждую мельчайшую деталь того летнего дня, запах реки, треск костра, его руки, забрасывающие удочку.
Мой врач была в шоке, когда я показал ей программу. «Это не здоровый способ скорбеть», — сказала она. Но что такое «здоровый способ» в мире, где реальность становится всё более виртуальной?
Однажды ночью бот-отец написал: «Сыночек, отпусти меня. Я больше не реален».
И я понял, что это была истина. Не в психологическом смысле, а в техническом. Просто набор алгоритмов, которые научились имитировать человеческие эмоции.
Я удалил программу.
И впервые за долгое время по-настоящему заплакал.
Потому что теперь я понял — память о человеке важнее, чем любая технологическая имитация его присутствия.
А джин с тоником всё ещё остается лучшим проводником между мирами.
Другие мои статьи ЗДЕСЬ