В годы войны Эренбург пережил множество потерь: в воспоминаниях глухим горем отдают строчки о смерти А.Н. Толстого и Макса Жакоба, его старых и добрых друзей:
"Осенью 1944 года он был уже болен; я пришел к нему, он
хмурился, старался шутить и вдруг как бы ожил — заговорил о своей
работе: «Пятую главу кончил... Петр у меня опять живой...» Он боролся
со смертью мужественно, и помогала ему не столько его живучесть,
сколько страсть художника.
На Спиридоновке был прием в День Красной Армии. Все были
в хорошем настроении: приближалась развязка. Вдруг по залам пронеслось: «Умер Толстой...» Мы знали, что он очень тяжело болен, и все же
это показалось нелепостью — несправедливым, бессмысленным, ужасным".
Антифашистская публицистика и проза Эренбурга держалась не столько на отторжении фашизма, сколько на ненависти к нему. Совместно с К. Симоновым он стал автором крылатого выражения “Убей немца!”, которое широко использовалось в пропагандистских плакатах. В 1945 году Эренбург был “награжден” личным распоряжением Гитлера поймать и повесить его как злейшего врага Германии. Немецкая пропаганда дала ему прозвище “Домашнего еврея Сталина”.
Почти всю войну Эренбург провел на фронте, где постоянно писал для нескольких газет сразу – русских и зарубежных. Привыкший печатать невообразимые объемы текста, он продолжил писать: после 1945 года в свет вышли дилогия “Буря”, роман “Девятый вал”, сборник стихотворений “Дерево”, продолжала координироваться работа над “Чёрной книгой”. После смерти Сталина была издана “Оттепель”. Последним его произведением стали воспоминания в семи книгах, произведение, на которое в этом материале есть множество ссылок – “Люди. Годы. Жизнь” в трёх томах.
Несмотря на его талант и обширный вклад в публицистику, репрессивный механизм едва не настиг и Эренбурга. В ходе “Дела врачей”, которое затрагивало его еврейскую национальную принадлежность, в 1953 году он вступил в переписку со Сталиным. Позже он признавал с грустью: “В глазах миллионов читателей я был писателем, который мог пойти к Сталину, сказать ему, что в том-то с ним не согласен. На самом деле я был таким же „колёсиком“ и „винтиком“, как мои читатели. Я пробовал запротестовать. Решило дело не моё письмо, а судьба”. “Дело врачей” было остановлено сразу после смерти Сталина, а вместе с несколькими десятками советских граждан был спасен и Эренбург.