Серия "Славянская хтонь" сборник "Станичные байки".
Уважаемые читатели Вы можете поддержать аффтора денежкой, что позволит издать книгу-сборник «Станичные байки» из серии «Славянская хтонь».
Аффтор в знак признательности по окончании работ направит в ваш адрес электронный экземпляр сборника.
Чаклун[1].
I
За некоторое время до описываемых событий. Дворец её императорского величества самодержицы Всероссийской Екатерины II Великой.
Меряя ровным шагом широкий золочённый зал в ожидании высочайшей аудиенции государев дьякон Приказа тайных дел Пафнутий Лисицын не строил иллюзий, не гадал для чего его срочно вызвали к высочайшему престолу Российской империи, вести с отдалённых территорий приходили более чем тревожные: где-то раскольники больше нужного подняли головы и решили обустроить быт отдельно взятого уезда на свой лад; на Урале снова пришли в движение идолопоклонники Сурень Торум Нэ, Золотой бабы; в Вятской губернии в одном из сёл народ тайно возродил капище Велеса и ходят поклоняться, приносят древнему богу требы; в пограничной зоне Владимирской и Московской губерний в лесах из урочища Шушмор так же приходят неспокойные слухи. Открылась высокая дверь, императорский камердинер с лёгким поклоном, жестом пригласил войти. Второй раз Пафнутий встречался с этим человеком, Императрицей России, и снова не переставал удивляться энергии и напору той, кто носил приставку к своему имени Великая. - Здравствуй, Пафнутий. А я ведь говорила тебе в прошлый раз, что ещё свидимся, говорила. - Это поистине царское провидение, ваше величество. - Полноте, Пафнутий, мне здесь и без тебя льстецов хватает, ты же ценен своей деловой хваткой, умом и умениями. - Вы очень, добры ко мне, Ваше Императорское Величество. - Ну, хорошо, будем считать, что реверансная часть закончена, перейдём к делу. Дошла до меня информация, что в станице Аксайской, что на Дону, и во всём междуречье выдалась зима без снега, и весна сухая грядёт. А это, сам понимаешь – неурожай и голодные бунты. Опять же, цена на хлеб. И как мне доложили, местные связывают эту беду с необдуманными действиями одного из станичных священников больно рьяно взявшегося за дело. Посему, голубчик, собирайся в дорогу, разберись там на месте, изыщи виновного. - Да, Ваше Императорское Величество, как прикажете. - Вот тебе моя грамота, с широчайшими полномочиями. Используй по праву, верши суд скорый, но справедливый, но помни: церковь поругаем не бывает.
II
Станица Усть-Аксайская.
Весеннее утро только-только показало своё румяное личико из-за далёкого горизонта, но можно было подумать, что на дворе середина июльского дня. На небе даже и в самой дали, где теряется острый глаз не было видно ни облачка, только на краю зора в выси суетливо порхал жаворонок, уводя от своего гнезда крупного степного орла. Растрескавшаяся земля с пожухлыми ростками пшеницы не могла спрятать мелкую живность от всевидящего ока крылатого властелина небес. - Спэка… - Так о то ж. На краю общественного поля стояли двое казаков, отпустив своих коней вольно бродить по широкой степи, и задумчиво разглядывая посевные земли. Кошевой атаман станицы и сам станичный голова войсковой старшина пан Ропало, крупнотелый, муж с добротным далеко выпирающим за широкий казацкий пояс пузом, непомерно широкими раменами держащими на себе мощную, что у твоего быка, шеей и крупную голову посечённую шрамами, но не обезобразив лицо пана головы, а напротив придав ему вид матёрого рубаки. Не в пример ему кошевой станичный атаман, был худ, жилист, и резок в движениях, однако компенсируя природную свою резкость здравомыслием и спокойствием в принятии решений, за что и был не единожды избираем на общем казацком круге, честно неся доверие станичников. - Погорячился наш поп, - вскользь заметил атаман, но мысль развивать не стал, не желая вставать на скользкую дорожку, помня, что станичный поп был свояком у пана головы. - Да, уж, наломал дров, так наломал, я ему - дурню, ещё тогда казав, не суйся к Диду, не вороши его веру. - Да, старого не воротишь и в одну и ту же реку дважды не войдёшь. - Мо же погуторить с ним, а, как разумеешь? - Был я у него, еле ноги унёс, хорошо хоть в след мне не плюнул. А я ж ему и порося прынис, и кура молодого и яичёк свежих со сметанкой. Так даже на порог не пустил. - Скажу тебе по секрету Панас, но ведомо мне стало, что из самой столицы к нам едет государев дьяк, как бы не из самой канцелярии таинных дел, с государевой грамотой. И ка бы не по душу самого Дида, а там ты знаешь на расправу больно скоры. - Знаешь, пан голова, по душу нашего Дида ни у одного стряпчего или, прости Господи, - на этих словах Панас богобоязненно перекрестился, - или дьяка мерило ещё не выросло. - Однако же поглянь кака напасть, и кого-то придётся в этом звиноватить. - Да то понятно, так може эта…, - кошевой атаман многозначительно посмотрел на пана голову, - а? - Чего, эта?! - Ну, а что, степи у нас широкие, реки глубокие, не одного такого дьяка или подьячного упокоят, армию схоронить можно ни кто и не заметит. - Дурья твоя башка, он же не абы кто, он же с грамотой самой матушки Императрицы, знать и ответ перед ней должон держать. Разумеешь?! - Не знаю, как оно повернётся пан голова, но только если за седмицу дождей не будет все посевы полягут, а это сам понимаешь во что выльется. В голодуху, как бы и чего не похуже. - К гадалке не ходить, верно гуторишь, - пан голова раздумчиво покрутил своего пышного казацкого вуса, которым по праву гордился и на который ещё на Петровской ярмарке засматривались казачки, ревниво смеряя их с усами своих казаков и понимая, что последние однозначно проигрывают, - ты, вот что: езжай в город, денег возьми сколько потребуется, телеги с каждого двора тоже бери, скупи соли какая в городе будет, да зерна, любого, всё что можно. Пока торгаши ещё не расчухались и цены к небесам божьим не подняли, покупай не жалея. А я казакам свой урок дам, пусть на воду выходят и днём и ночью рыбу ловят, чую нам каждый сухой хвост этой зимой сгодится. - Хорошо бы и к самим ломщикам соли пару подвод снарядить, всё дешевле, чем на привозе то брать. - И то верно, твоя правда. Так и сделаем. - А Дид? - А что Дид? Он наш – казак, и не должен забывать, что наш. А когда супротив народа пойдёт, то ему и расхлёбывать, я так считаю. - Однако, казарлюга он матёрый, таких почитай во всей степи и не сыщешь. - Не сыщешь, но и против станичников я ему идти не позволю. Но, однако же и государева дьяка надо будет в узде попридержать, как бы дров не наломал, больше чем уже наломано. - Ты бы Гришку Омелого к Диду отправил, он с нечестью то же вась-вась, как бы не от одного тятьки народились, да побрательничка евойного Тараса Голопупенко, глядишь и сгоношатся. - То мысля дельная, в самую серёдку.
III
Опять над разогретой безжалостным солнцем, уставшей от зноя станицей Усть-Аксайской поднимая людей звонил набатный колокол, отрывая их от обычных занятий требовал казачьего схода, общего собора. Так заведено: в дни ненастья или в иную неурядицу со спасской башни летят в пространство призывные звуки означающие для каждого путника застигнутого в неурочный час вдали от крова место, где можно укрыться, найти спасение, от того и колокольню завсегда именовали спасской, в час же общей беды с её высоких стен далеко окрест неслись тяжёлые звуки набатного колокола оповещая и своих и чужих, что станица готова встретить любую угрозу купно, объединив усилия. Не так давно звучал набат, когда из соседней станицы израненный казак привёз страшные вести, и тогда станичники выдвинулись на помощь, схлестнулись не на жизнь, а на смерть со страшным, ранее не ведомым врагом, о котором говорили только кощунники да бандуристы на великих празднествах или тризне. Но, одолели, перемогли ту напасть, справились. Вот и сейчас, спешно станичный люд стал собираться на круговой площади у церкви, с колокольни которой продолжал греметь тревогой набатный колокол. - Здорово дневали, братья станичники! – обратился с положенным приветствием к собравшимся голова станицы войсковой старшина пан Ропало. - Здорово, здорово, - донеслось из толпы, вставших в первые ряды казаков, не забывших оставить свободным место и для старейшин, которые испокон веку блюли закон общины и сейчас седыми лунями сидели на выставленных по случаю церковных лавках. Выждав определённое время, пока все шумы и разговоры улягутся сами собой, взойдя на пару церковных ступеней и не забыв трижды перекреститься на надвратную Богородичную икону, как положено с троекратны поклоном: - Братья и сестры, казаки и казачки, совет старейшин. Снова пришлось собрать общий сход в неурочный час, да только времени у нас нет и решение придётся принимать скорое, но взвешенное, дабы ни кто потом на площади или тишком в суе не смог сказать, что не сведущ, - выдержал паузу, давая людям принять полученную информацию, продолжил, раскатистым своим голосом, который в своё время спокойно перекрывал и пушечный залп и кавалерийский наступ казачьей тысячи, когда схлестнулись они с басурманами на Крымском перешейке грудь в грудь, - станица, сами видите какая стоит спэка[2], и конца края тому пэклу не видно. Когда за три дни Господь не пошлёт нам обильных дождей, почитай весь край останется без хлеба, и скот без провианта. А это значит, что по зиме будет голод, на имеющихся запасах станица до весны без потерь не дойдёт. Видно было, что весть озвученная паном Ропалой не вызвала особого волнения среди станичников, так только несколько баб затеяли скорее по привычке, чем от необходимости, причитать, но на них шикнули и споро вытолкали в задние ряды, установив должный порядок схода. - А посему, вот вам моё решение, станичники, писарь записывай: с каждого двора выделить на нужды станицы по одной телеге с упряжью, конём и фуражом на две седмицы; каждый станичник от мала до велика, кто не может сидеть в седле с завтрашнего утра выходит на лов рыбы; всем домашним подготовить пяти пудовые кадки под засол солонины исходя из количества ртов, но не менее шести на хату; подготовить кадки под засол рыбы, а так же заготовить щепы ольховой, яблочной или грушевой для копчения рыбы и мяса впрок; рассчитать порядком имеющуюся для прокорма домашней живности провизию, подготовить соль и короба для засолки, вяления или копчения; десятникам провести перепись всего поголовья скота в своих подчинениях; кошевому атаману снарядить караван в Ростов-Великий для закупки зерна посевного, зерна фуражного, муки пшеничной и овсяного толокна, деньги на нужды выделит станичная казна, а так же приходская казна и с каждого дома по три алтына в том числе, - на словах о церковно-приходской казне поп Агафангел дёрнулся словно его ужалил голодный слепень, и уже набрал было в рот воздуха для отповеди зарвавшемуся станичному голове, раздув свой и так непомерный живот на котором православный крест не свисал, как полагается всем тем, кто исповедует духовную аскезу, а лежал горизонтально, но получил острого короткого тычка от непонятно откуда взявшегося незнакомца, одетого подорожно, но не по местным традициям, а из богатой ткани, хотя и строгого урядного кроя. - Никшни, отче, не доводи до греха. Голова дело говорит, - прошипел в ухо сразу сдувшемуся, уменьшившемуся в размере отцу Агафангелу незнакомец, - ты эту кашу заварил, хрен толстозадый, тебе и хлебать до донышка. Меж тем, на станичном круге перешли, что называется к прениям сторон, кто-то бил шапкой оземь доказывая свою правоту, кто-то целовал принародно нательный крест и божился, были и те, кто степенно выходил перед честным собранием, но пан Голова видел, понимал, что зажиточных станичников его слова убедили и гроши в общую казну на общее дело народ из кубышек достанет, понимали – если сейчас не спохватиться, потом поздно будет локти кусать и винить некого, всех общим сбором упредили. Потому и стоял полковой старшина пан Ропало подбоченясь, сжимая в шуйце моцным своим кулаком плетёную нагайку, десницей же накручивая уса, пряча за рукою довольную ухмылку. Думая о том, что и прибывший незамеченным государев посланник, куда только верховые разъезды смотрели, ну да с них отдельный спрос будет, вовремя оказался на круге, и своевременно приструнил разохотившегося батюшку.
IV
На заднем дворе храма, что соседствовал с домом отца Агафангела, укрытым плетёным виноградным палисадником, который в обычный год хорошо защищал хозяина и гостей от полуденного солнца своей богатой листвой сегодня было немноголюдно и жарко. Казалось бы всё уже обсудили, всё решили, но тут упёрся Гришка Омелый, матёрый и заслуженный казак не раз проявлявший себя и в ратном деле и в иных казачьих справах. - Ты пан Голова, звыняй, но я супротив Дида не пойду, коли он сам не восхочет, я его неволить не стану, и другим, - лёгкий, небрежный кивок в сторону столичного гостя, - и другим не позволю. Да думаю и добрая половина казаков такого же мнения будет, так что ты, гость дорогой, хоть и посланник самого Её Императорского Величества, но мы тут народ шибко простой, тоже можем и послать и в дорогу снарядить. - Богохульник он, и крамольник, идолам поклоняется требы им творит. То не моя выдумка, то вся станица знает, а значит по государеву и Божьему закону всё было сделано, - решил подать голос отец Агафангел. - Отче, у вас будет время сказать своё слово, не здесь и не сейчас, вы лучше об этом думайте. Императрица и Священный синод крайне недовольны вашими опрометчивыми поступками, так, что вы уж помолчите, - вежливо, но сурово высказал свою точку зрения государев дьякон Пафнутий Лисицын, и так это было сказано, что отец Агафангел, как то сник и постарался незаметно пересесть подальше от остальных собравшихся, что при его размерах получилось с трудом и весьма комично и только уважение к духовному сану не дало возможности казакам вставить пару-тройку острых и едких, как соль солончаков шуток. - Однако же, господа казаки, хочу зачитать вам от грамоты Государыни нашей Императрицы Екатерины Алексеевны за её личной подписью: «Кто будет чернокнижник или идолопоклонник. Хотя всем христианам надлежит христиански жить и не в лицемерном страхе божием содержать себя, однако же воинские люди это с вящей ревностию уважать и внимать имеют. Понеже оных бог в такое состояние определил, в котором несравнительно чаще других смертным страхом себя подвергать должность имеют не отложно, исполняя службу своего Государя и Отечества. И понеже всякое благословение, победа и благополучие от единого Бога Всемогущаго яко от истинного начала всех благих, и праведнаго победа и благополучие происходит. И оному токмо молитися, и на него надежду полагати надлежит во всех делах, и предприятиях. Того ради чрез сие все идолопоклонства чародейства с великим подтверждением запрещаются. И ежели кто такой найдётся или сему подобной суеверный или богохулительный, оный по состоянию дела в жестоком заключении в железах и кошками наказан или весьма сожжён имеет быть[3]. А так же, губители, чаротворцы, на врет человечь призывающие бесы мечемь да усечены будут. Творящие хранилища, еже мнети на пользу человеком своего ради срамного приобретения обличаеми да заточени будут[4]». Так что, господа, распоряжения у меня самые прямые и не могут быть изложены по иному. - Слышь, столичный гость, а портки то подвязать успеешь, когда станица поднимется?! – с вызовом вопросил к государевому дьякону сидевший до этого молча кошевой атаман. - Тогда сюда придут стрелецкие полки. Вы это понимаете, я это то же понимаю. Ни вам ни мне этого не надо. Посему предлагаю искать компромисс. - Ты, Пафнутий Андреевич, стрелецкими то полками нас не пугай, бывало мы и стрельцов урезонивали, но не было двух вещей в истории станицы: первое – это что бы нас стрелецкие полки бивали, степь это наша вотчина, наш дом и здесь наши боги, - веско, разогнув один палец для точного подсчёта прогудел пан станичный голова, - и второе – не было ещё такого что бы с Дона своих отдавали, с Дона выдачи нет! – подкрепляя свои слова голова разогнул и второй палец. - Потому и говорю вам всем, давайте думать, нужен компромисс. - Чего, чего, думал в первый раз ослышался, ан нет, что за чудное слово, больно на сиськи схожее, - внёс свою лепту в общий диалог вроде бы задремавший до этого момента Тарас Голопупенко побрательник и кум Григория Омелого. - Компра…, что за чёртово слово, нормальный христианский язык и не выговорит, копрамиса, это когда не вашим не нашим, где-то так, - разъяснил своему куму Григорий. - Тьфу ты напасть, как что из столицы так обязательно не вашим не нашим, прости господи, аль ишшо какой срам, то мужиков под баб рядят лики мелом да румянами красят, то бабы в штанах, не приведи господь, щеголяют, то вообще… - Так, Тарас, ты тут не балабонь не разводи политику, - приструнил разошедшегося казака кошевой атаман. - Да я чё, я ни чё. Повисла тяжёлая пауза, над широким пустым столом поднялись к небу сизые дымы от казацких люлек, взлетели к нещадному небу напоминая тому, что не грех бы вспомнить и о тех, кто под ним ходит и послать долгожданный дождь, который разом бы решил все имеющиеся проблемы и беды. - Я так кумекаю, казаки, к Диду всё одно идти надо, хоть круть хоть верть, но, пойдём не все, отче брать не станем, от греха подальше. И эта, кошевой, ты тож останься, мало ли как оно дело пойдёт, а в станице должон быть порядок. А мы с вами в дальнюю дорогу будем собираться, буду просить милости Её Императорского Величества не губить верного Ея казака. - Добро, браты, так и порешим. Но первым с Дидом говорить буду я. Может и не порубает всех в сердцах, выслухает, - предупредил всех сидящих Григорий Омелый, снова многозначительно посмотрев на гостя.
V
Ехали верхами, как и полагается высокому посольству, впереди на ахалтекинцах, стройноногих красавцах, так и рвущихся сорваться ветром в галоп, да куда там ветер, и он – сын Стрибога отставал, и завистливо гладил бока двух своих побратимов, когда давали волю своим скакунам лихие и отчаянные казаки. Даже и пуля выпущенная из мушкета не могла догнать уносящих на своих спинах от лихой смерти станичников. - Ай да кони у твоих казаков, пан Голова, сказка а не кони, такие при дворе Государыни должны состоять, ишь ты, невидаль какая. Ты хоть знаешь, что за одного такого гнедого можно не только всю вашу станицу купить, а и ещё пяток соседних отписать, да и то должен останешься. - Ты, Пафнутий, помни, у казака, что с бою взято – то свято, а Тарас и Гришка, хоть ещё и те стервецы и на проказу легки на подъём, но вои сильные, характерники. Особливо Гришка Омелый, молодой, но уже признанный казарлюга. - По чести, пан Голова, по чести, ценишь ты своих казачков. - Когда рядом те, кто тебе не единожды жизнь спасал, и кому ты её когда-то спас, будешь ценить. К слову сказать, мы ещё месяц назад в государев приказ прислали сообщение о сотворённом непотребстве в соседней станице Рубежной, не слыхивал ли Пафнутий Андреевич, дошла ли наша весть до Государыни? - Дошла, дошла, как н дойти. Это как раз второе дело по которому я сюда прибыл – надо решить, что делать дальше, али поселенцев слать, али пал пустить. Да только тогда на твою станицу вся территория ляжет, сдюжишь, Голова? - Да как не сдюжить, дам клич, поставим ещё пару десятков хат, молодых казаков наберём по станицам кто пока под отцовским кровом живёт, а там когда и поболе понадобится, так и ещё прирастём подворьями. Сдюжим… К слову сказать, мы когда основными силами к станице Рубежной то подошли, там живьём ни одного волкодлака не осталось, вон, те двое всех угомонили. А мы потом так, кубло их нашли, да малый выводок изничтожили, хотя клопоту тоже было, не приведи Господь. - Вдвоём, десяток волкодлаков?! Сильно. - Та не, не вдвоём там сними одна девка была вот она одного на пику и насадила. А эти дюжину положили. - Андрей Степанович, подскажи, что бы я в просак ненароком не попал, а почему чаклуна все кличут Дидом, это имя такое или…? - Или, или Пафнутий Андреевич, я, когда ещё голозадым мальцом по станице на деревяшке вместо коника скакал собирая на свою задницу не только крапиву, репей, но и приключения, то мой дед, справжний дед – седой, сто твой солончак, так вот он уже тогда нашего чаклуна именовал не иначе как Дидом. А до того дед моего деда також обращался к ему не иначе, как Дид. - Это ж сколько получается он на свете живёт, мыслимо ли такое человеку без дьявольского вспоможения?! - Тьфу ты, только подумаешь, что человек разумный, а он опять в свою дуду дует, - в сердцах высказался пан Голова и пришпорив коня оставил московского гостя, государева дьяка Приказа тайных дел, плестись позади всей колонны собирая пыль из под копыт чужих коней. По наезженной телегами дороге свернули в широкую дубовую рощу, мощно раскинувшуюся на правой стороне огромного Светлоярского озера, двигаясь между уставших, как и люди, от жары и отсутствия дождей могучих дерев – великанов на которых впору было восседать Соловью разбойнику Одихмантьеву сыну. Однако, через небольшой промежуток времени становилось ясно, что процессия подъезжает к реке, это угадывалось и в свежих молодых листочка радостно взобравшихся от самой земли где они забавлялись катаясь на мощных раскидистых лапах дубов великанов, прикрытых словно древние витязи толстой плетёной корой и каповыми наростами, озорно взбегая всё выше и выше к далёкому-далёкому солнцу, где ударившись о яркий небесный свет не испугались грозного светила, но лишь расправили свои плечики и радостно приветствовали пролетающих мимо них птиц. Такая роскошь могла удивить некоторых путников, которые дорогу и дальше ближайшего шинка считают путешествием за три девять земель, а выход на ярмарку чуть ли не поездкой в Тьму-таракань, но ведь было чему дивиться: некоторые из дубов достигали своими макушками может и самого неба, когда оно по осени низко гонит налитые тяжёлые тучи, а те того и гляди забавы ради уцепятся за самую высокую ветвь и начинают проливать слёзы словно грешник на исповеди перед благим батюшкой, а в обхвате, в обхвате те дубы могли бы соперничать чуть ли не с праведным колом-хороводом на купальскую ночь, когда станичная молодь взявшись заруки начинает кружить весёлые пляски. За такими пейзажами наши путники выехали на великую поляну, что с одной стороны упиралась крутым берегом в реку чуть ли не в двадцать косых саженей и добротно собранную водяную мельницу с амбаром и большой не по здешнему порядку рубленой избой из могучих стволов. На крыльце избы явно ожидая гостей сидел ковыряясь веточкой в траве под ногами казак неопределённого возраста, когда рано ещё говорить о внуках, но можно вести беседу о взрослых детях. Даже сидя, чувствовалась в этом человеке какая-то внутренняя, первозданная мощь и шло это чувство не от широких и крутых плеч хозяина мельницы и не от видимо сильных рук перевитых тугими канатами мышц, но от общего подспудного ощущения бьющегося где-то на задворках позвонка. - Здорово дневал, хозяин! - Гой еси добры молодцы?! – привечал хозяин своих гостей старинным славянским приветствием, оставшимся только в сказках да былинах. Однако, на удивление Пафнутия Лисицына, государева дьяка Приказа тайных дел, гости к вопросу заданному Дидом отнеслись боле чем серьёзно: спешились, каждый отвесил земной поклон, и да же сам пан Голова исхитрился втянув добрый свой живот коснуться травы у ног, хотя и было видно, что далось ему это не просто, да и статус станичного головы позволял быть более сдержанным в церемониях. Почтя за благо и дабы не настроить хозяина усадьбы против Пафнутий решил соблюсти древний дохристианский обычай старых богов. - Гой, Диду, гой – произнёс каждый из прибывших на тяжёлый вопрошающий взгляд чаклуна. - Добро. Гляжу, Андрей, ты этого олуха решил та-ки с собой не брать, - протягивая десницу, сквозь усы с улыбкой пророкотал Дид, обращаясь к пану Голове. - Да поберегу, его. То ж как дурнэ дитя в сарае с паклей и огнивом. - А то, кто, не ведомый мне, - качнул головой в сторону Пафнутия хозяин. - А то, брат, по твою душу гонец прибыл, от самой Государыни Императрице с государевой грамотой, дьяк Приказа таинных дел. - А что, на Руси уже девки правят? Вот годы то летят. По мою душу, говоришь…, хах, не позавидуешь Государыне, когда у неё такие посланцы за душами людскими, срамота одна, - и развернувшись к дьяку продолжил, - ты, государев человек, не серчай, только по мою душу таких гонцов присылали, что увидев их, тут бы вся государева гвардия с переляку портки бы пообмочила, - и уже отворачиваясь от Пафнутия направляясь к другим гостям, покачивая головой и продолжая ухмыляться сам себе повторил, - по мою душу она гонца отправила, ну-ну, посмотрим кто чью душу то заберёт.
VI
Ближе к вечеру решено было остановиться на Сторожевом кургане, что с незапамятных времён нависал над степью крутой тяжёлой громадой, вольготно и беспрепятственно развалившись в немалую свою ширь, укрываемый сверху донизу густыми ковылями. Ни кто уже не помнил, а те, кто ведал не расскажут, как и когда появилось в степи это возвышение, но точно известно одно, что с незапамятных времён каждый народ проходящий по этим землям и даже древние заклятые враги опасались Кургана, боялись взойти на его вершину и уж тем более не старались пролить ни своей ни чужой крови. И только много веков спустя, когда и сама память о погребённой здесь силе стёрлась из памяти даже волхвов и перехожих калик на этот курган поднялись бесстрашные казаки и возвели здесь сторожевую вышку, чтобы издали видеть приближение неприятеля, но шли годы и уже границы государства Россов отошли далеко на юг, где воздвиглись большие города и малые городища со станицами и пограничными заставами, и Сторожевой курган остался забыт потомками тех, чьи сила рук и несгибаемая воля воздвигли этого колосса. - Встанем наверху, в случае чего и отбиваться сподручней будет, да и врагу по ковылям особо не побегать, - определил место ночёвки Дид, с молчаливого согласия всех принятый за старшину отряда. - И то верно, а костёр разведём, за сто вёрст всякие тати сбегутся поглазеть, - с ухмылкой поддержал предложение Григорий Омелый. - Ну а когда мы татей да нехристей боялись, заодно и сторожевым разъездам допоможем, - поддержал начинание пан Голова. - Добро, так и порешим. Через лесок проедем, нам и дров набрать надо поболе, да и воды каждому в бурдюки, чую там есть знатный родничок. Так и сделали, каждый кто сколько смог навьючили заводных коней дровами и бурдюками с водой, поднялись на широкое плато Сторожевого кургана, ярко играющего изумрудным блеском степных трав в лучах вечернего солнца. Отставший было Дид догнал остальных казаков почти у смой вершины неся на своих плечах огромного матёрого вепря из разорванной шеи которого на землю продолжала стекать тёплая парующая кровь. - Ого, с полёвьем тебя Дид! – радостно потирая руки навстречу удачливому охотнику бросился Тарас Голопупенко. - Диду, гляди, Тарас у тебя сейчас сырого вепря с плеча жрякать начнёт. - Вы б меньше тешились, да ржали в три горла, а пошли бы трав да кореньев надрали, я там углядел на краю леса и часнык и дикий лук, а возле криницы дикий ревень куститься. Давайте скоро, я вам знатного кабана сготовлю, на запах не только все тати сбегутся но и сами древние боги в очередь встанут, - отшучивался от друзей Тарас. - Ну а что, лёгкая прогулка делу не помеха и аппетит нагуляю, - решил принять участие в общем деле Пафнутий Лисицын, государев дьяк, спешиваясь с коня и направляясь вниз по склону в сторону темнеющего леса. Над курганом, над всей готовящейся к ночи степью струился аромат дыма казацкого костра и печёного вепря с пахучими и острыми травами, медленно поворачивая гигантскую тушу на вертеле слаженном из молодого дубка Тарас Голопупенко зорко следил за равномерным ковром пышущих жаром угольев, которые жадно выстреливали ввысь короткими всполохами ароматного пламени впитавшим в себя капли падающего с подрумяненной туши жира. На что сидящий рядом Дид шипел словно змея, пеняя нерадивому корчмарю на его руки, что растут не с того места, как должно у порядочных казаков, на то, что и острых трав какой-то шибко умный пожалел да и соли пожадничал. - Что ж ты творишь, сукин сын, а – самый жир, жирок у тебя сейчас в костёр уйдёт, я тебе кажу, надо было жару дать что б аж и боги на небе пятки себе опалили и пошли отплясывать чисто твой черкес. Эээ, охлупень, навар, весь навар же уйдёт, - сетовал старый казак, однако скорее для проформы чем по необходимости. - Диду, не чипайте, говорю вам, вот не лезьте под руку от греха подальше. Ну какой жар до неба, сверху опалим до головешек, а внутри сырое будет, куда такое годится. - Аааа, что за молодь пошла, зубов не стало али клыки притупились как у старого волка. С кровью же самый сок, вся сила в мясе тогда расцветает, дух весь остаётся. - Та не, смачно будет, основной жир он внутри, на самых рёбрах, как раз сейчас, когда мясо по всей ширине равномерно прогрелось, начал плавиться и скатываться в самый центр, а распаренное мясо, что у позвонка, раскрылось, зря что ли я там по всей хребтине нарезы глубокие сделал, пропитывается тем топлёным жиром расходится самым соком. И там же у нутрях поспевают в этом жиру и печень, и сердце, и почки. - Вот же аспид, ты чего хочешь, что бы я раньше срока преставился, с позором в своей слюне захлебнулся?! - Чутка осталось, самую малость, даже и со Стожарами ещё не встретимся. Григорий Омелый, как только на небе появились первые лучистые зори, до того молча лежавший на широкой бурке спокойно пожёвывая стебель ковыля, поднялся, оглядел малый табор и растворился в ночной степи невидимым досужему глазу дозором. - Что думает столица по поводу Микифора Васильева, татя и душегубца делать? – лёжа на боку подперев голову могучим кулаком спросил Голова у Пафнутия Лисицына сидящего рядом и потягивающего травяной взвар сдобренный несколькими каплями рома. - Столица, Андрей Степанович, удивляется, почему Микифор Васильев тать и душегубец, до сих пор не изловлен и не направлен к высочайшему престолу в кандалах для суда скорого, праведного и справедливого, - ответствовал государев дьякон, щурясь на струящийся из кружки пар. - Так ловили мы его и не единожды, но из Москвы каждый раз приходит посланник и требует оного злодея высечь плетьми да отпустить, видать там у вас кто-то решил свою мошну набить с добра, что Микифорка разбоем получает с честных граждан. Да и войско он себе уже поднабрал, пока только сотня может чуть поболе штыков, так ведь и у Пугачёва то не сразу армия собралась. - Сия информация мне не была ведома, благодарствую пан Голова. Вы его по возможности в следующий раз, как изловите в кандалы то не спешите одевать. Сабелькой оно ведь проще будет, как думаешь, Андрей Степанович? Я со своей стороны Матушке Императрице вести твои донесу, думаю там найдётся с кого взыскать за непотребство. - Ну, сабелькой так сабелькой, да и нам клопоту[5] поменьше. Тихо раскрылась окружающая тьма нехотя впуская в круг света настороженного Григория Омелого, пан Голова прервал беседу со столичным гостем, коротко глянув на появившегося пластуна. - Гости, много. Заходят колом. Как по команде лагерь пришёл в движение, без понукания и подсказок каждый знал своё дело: Тарас и Дид не сговариваясь подняли парующую тушу кабана и убрали от костра, подкинули дров; пан Голова подхватив горящую ветвь споро возжёг четыре костра по периметру, и только теперь Пафнутий Андреевич понял что вызвавшая его удивление безалаберность станичников бросивших свои вязанки хвороста казалось бы кто где хотел, на самом деле была продиктована не досужей ленью, но устоявшимися и отработанными правилами проверенными во многих ночных сражениях; сам Григорий Омелый завёл коней внутрь организованного периметра и спорым шагом вышел на линию света и тьмы, остановился перекатываясь с пятки на носок и раскачивая тело в каком-то чарующем ритме, словно переливаясь, перекатываясь. Такие движения доводилось видеть Пафнутию Андреевичу, когда волею Государыни Императрицы пришлось ему оказаться у чёрных шаманов Великой Пармы. Однако и трое оставшихся казаков, подобно Григорию, выйдя каждый к своему углу и разделив собой тьму и свет, вторя своему побратиму, принялись подобно северным камам[6]вошедшим в священный транс раскачиваться то пропадая, растворяясь в окружающем сумраке, то вновь неожиданно, неподвластно людскому зору возникая в освещённом пространстве. В один из таких моментов, уйдя в тень, казаки окончательно растворились и не вернулись, только на самом краю напряжённого взгляда мог уловить Пафнутий каки-то смазанные движения. А потом тьму прорезал первый ужасающий крик убиваемого человека, и началось…
VII
А потом тьму прорезал первый ужасающий крик убиваемого человека, и началось: из темноты в круг света отбрасываемого пламенем разгоревшихся костров на какие-то мгновения врывались страшные оскаленные человеческие лица, но так яростен и бешен был их лик, что и человеческого в них осталось только что черты, но лишь на мгновения появлялись они, что бы в ту же секунду быть утянутыми обратно во мрак откуда на остолбеневшего Пафнутия Андреевича, государева дьяка Приказа таинных дел плескало сгустками чего-то тёплого и липкого, но до щемящей боли знакомого, чего Пафнутий ни как не мог определить пребывая в некоторой прострации; на самой линии света двигаясь размытыми тенями не останавливаясь ни на мгновение перемещались четыре сказочные фигуры казалось бы выросшие в размерах, наделённые дополнительными парами рук в каждой из которых тяжёлым серебряным пламенем сиял булатный клинок, казаки работали оберуч[7], нанося страшный урон наступающему неприятелю, залитые кровью с головы до ног, стремительные, разящие они вызывали панику у разбойников банды Микифора Васильева, и всё меньше горячих голов стремилось ударить груд в грудь, отступали, пятились, но лишь для того чтобы перегруппироваться, избрать иную тактику, слишком явным был перевес, слишком неравны силы – всего четверо против полуторной сотни[8]. - Сча ишшо попрут, к гадалке не ходить, - сплёвывая в измятую траву, в коротком перерыве, высказал очевидную мысль пан Голова, в промежутках между тяжёлым саднящим дыханием вырывавшимся из груди казака. - О то добра сеча, браты, да жаль что последняя на нашем веку, что й то много их набежало, а кабанчик должен заметить у нас всего один, - переводя дыхание и отирая со лба кровь и пот Тарас Голопупенко попутно подходя к лежащему рядом огромному печённому на вертеле вепрю, отрезал знатный шмат и с наслаждением впился острыми зубами в истекающий соком и ароматом кусок мяса, повернул голову в сторону Дида и продолжил прерванный ранее разговор – вот, теперь готов, само оно, боги и те позавидуют. - Ну, нынешние боги не только позавидуют, но и слюной удавятся, им всё больше свечи да поклоны в качестве треб подают, а свечами сыт не будешь, - ухмыльнулся в вислые свои усы Дид, и перевёл взгляд на Григория Омелого, спокойно стоящего в световом круге и внимательно всматривающегося в темноту, откуда доносились стоны, проклятья, но вместе с ними и отрывистые команды, это говорило о том, что враг не отступит, пойдёт в очередной наступ, но уже не так ретиво и неоглядно. Казалось почувствовав на себе взгляд старого чаклуна Григорий подошёл к костру и распростёр руки продолжая, как и перед боем раскачиваться и перекатываться создавая из раскинутых рук невидимую, но явно ощутимую волну энергии текущей в такт только ему ведомой мелодии: - Гэй-гоп, боги с нами, гэй-гоп, боги с нами…, - в такт колдовским движениям слетели с уст первые слова. - Гэй-гоп, наши боги, гэй-гоп, они с нами…, - на плечи Григория легла рука колдуна, подхватывая такт и ритм боевой магии предков. - Гэй гоп, боги вечны, гэй-гоп, дай нам силы…, - и на другое плечо казака характерника легла рука побратима Тараса Голопупенко, не забывшего слова древнего священного призыва к великим гоям. - Гэй-гоп, боги с нами, боги с нами…, - замкнул свастическое коло пан Голова, совершив первый, пробный шаг, которому вторили казаки связавшие себя в Свентовитово коло. Качнулось коло, неспешно в так звучащим словам, но с каждым шагом ускоряясь, рождая темп, порождая в воспалённом воображении Пафнутия Андреевича странные ярко-красочные картины. И вот уже показалось, что само пламя костра послушно закручивается в спираль в такт движения танца, поднимая огненный протуберанец выше человеческих голов, тянется к далёкому звёздному небу. И вторя ему другие костры, расположенные по четырём углам скрутили тугими жгутами разрозненные огненные языки и бросили их ввысь. Сколько продолжалось это колдовство о том государев дьякон не ведал, но только показалось ему, как дрогнула сама земля, тяжело вздохнул древний курган, яркими созвездьями обрушились костры приняв свои естественные формы будто и не было ничего. Сам собой остановился танец и казаки молча разобрали отложенное доселе оружие. - Пан Голова, побудь рядом со столичным гостем, пригляди за ним, а то совсем растерялся государев посланник, - распорядился Григорий Омелый, за что Андрей Степанович был ему признателен, трудно признавать даже и самому себе, что могута уже не та, что и опыт и знания есть, а сил человеческих поубавилось. - Тарас, прикрой их, да следи что бы кабанчика какой нить особо ушлый тать не стащил, а то быть тебе битым, - короткий кивок, всё и так понятно, надо прикрыть пана Голову, хотя он и сам знатный рубака, но ворог больно силён. - Ну что, Диду, ты с шуйцы, я с десницы зайду, и посолонь покатимся. - Добро, Грицько, и помни: «врагу не сдаётся наш гордый Варяг, пощады ни то не желает»…, хотя что это я?! Откровение понимаешь пришло, а откуда и куда не ясно. И не смотри на меня так, это ты ещё старой карги Ванги не слышал. - К бою, - подал сигнал Тарас Голопупенко заметив в темноте, на склоне кургана движение неприятеля. И снова сумасшедший угар боя, переполненного криками раненых и дурманящим вязким кровавым духом: особо ретивых бандитов успевших добежать до вершины кургана к самим кострам навсегда останавливал сдвоенный натиск Тараса и пана Головы, не ожидающие такого подвоха нападающие, рассчитывающие первыми добраться до заветной цели и уже мысленно готовые к победе напарывались на разогретый булат четырёх клинков; в это же время двумя смертоносными смерчами двигаясь посолонь вокруг вершины кургана Григорий Омелый и старый чаклун Дид сеяли смерть и хаос в нестройных рядах наступавших, буквально прорубая просеки и складывая брустверы из человеческих тел, вселяя ужас своей неуязвимостью и жестокостью. Каждый удар и каждое движение этих двоих несли только одно – смерть. Но любым человеческим силам есть предел, любым. И когда казалось, что придел близок внизу у самого подножия кургана раздался чудовищный вой, то ли вой, то ли рык. Пометь волчьего воя и медвежьего рычания, и ещё крики, человеческие крики полные ужаса. Не понимая что происходит Омелый и Дид решили отойти к кострам, не всегда враг твоего врага твой друг, бывает и так, что новая угроза гораздо страшнее первой. Из темноты раздавалось рычание, мученические крики убиваемых людей, испуганное конское ржание и перестук удаляющихся копыт. А потом всё стихло. Только за кругом огня было слышно тяжёлое дыхание огромного зверя. Григорий сделал шаг вперёд, из темноты навстречу ему, показалась лобастая голова монстра. Замерли глядя друг другу в глаза, глубоко вдыхая такой чужой и одновременно такой родной запах. Ещё секунда и коротко рыкнув волкодлак растворился в ночной тиши успокаивающейся степи. - Вот же диво, сколько лет живу, а впервые вижу влюблённого волкодлака[9], - удивлённо чесал затылок старый чаклун. - Братцы, я так понимаю, на сегодня у нас приключения закончились и непрошенных гостей ждать не приходится. Так может эта, поедим уже, а то кабанчик скоро совсем остынет. - Не зарекайся Тарас, у богов свои планы на наш день, - проронил Дид, продолжая тревожно крутить головой и даже как будто принюхиваться. И словно отвечая на го слова, снова дрогнул курган, взметнулось к звёздам пламя костра и из его горнила вышел велет в сияющем тяжёлой бронзой доспехе.
VIII
Cнова дрогнул курган, взметнулось к звёздам пламя костра и из его горнила вышел велет в сияющем тяжёлой бронзой доспехе. Вышел из пламени, чертыхнулся когда один из особо усердных языков огня уцепился за край алого плаща, плюнул на пальцы и прижал заигравшегося проказника. Огляделся, встретился взглядом с Дидом, двое мужчин стремительно сошлись, стиснув один другого в стальных объятиях. - Свентовит[10], так то твой курган, не знал, а то бы чаще заходил в гости. - Здрав будь Дид, я смотрю ты не меняешься всё так же, руки по локоть в крови, добрый кабан на вертеле и реки крови. В чью честь ты тут сегодня тризну затеял. - Ищу двух олухов царя небесного, не подскажешь Жароок[11] и Громовник[12] где сейчас ошиваются. - Где Жароок не скажу, скорее всего опять по юбкам, а Перун сейчас в Индии, они там с Индрой поспорили у кого колесница быстрее, выясняют. Вчера чуть чертоги Одина не разнесли, так там местному то ли Гору, то ли Тору…, а хен редьки не слаще, молодые плодятся, как тараканы, вломили пробегая мимо, так его батько Вотан осерчал, насилу успокоили. Короче говоря силушкой меряются, бахвалятся один перед другим. - Погано. - Сейчас решим твою беду-печаль. Эй, хлопче, - обратился древний бог застывшему в изумлении Тарасу Голопупенко, - ты рот то закрой, а то ворона залетит. Отрежка нам с Дидом грудинки этого славного вепря. За такую битву и порадоваться не грех. Тарас опомнился, широким засапожным ножом врубился в истекающие жиром рёбра печёного кабана, глянул на двух знакомцев, которые вольготно расположились на расстеленной казацкой бурке, соизмерил их размеры с выбранным куском мяса, ещё отступил на пядь, понимая, что этим двоим такой шмат мяса так, на один зубок. Под одобряющую улыбку Свентовит подал со всем почтением. - Добрый казак, видел я, как он тут бился, порадовал старика. Но без стоялого мёда, какой пир, какая тризна, - старый воин запустил руку в пламя полыхающего костра, извлёк от туда огромный рог тура усеянный дорогими сияющими каменьями и золотом, - вот на этот запах и Жароок и Перун от самых звёзд прискачут. И точно подтверждая слова древнего бога в степи стала разгораться яркая искра, которая стремительно росла, увеличиваясь в размерах, полыхая в ночной тьме ярким кусочком солнца. И уже через минуту в свете огня появился молодой воин в сияющем доспехе с непокрытой головой с которой непослушными прядями падали на широкие плечи огненно-рыжие кудри. - Ох, черти, что за бойню вы здесь устроили, что за праздник с таким матёрым секачом. Ай, да молодцы, казаки. Чую и мёд стоялый раздобыли, такой только в Вирии[13] и пивать, - оббежал глазами всех присутствующих и столкнулся со взглядом старого Чаклуна, ойкнул, сделал было попытку отступить, но не успел. - Ну как, подь суды, сукин сын, - ласково начал своё вступление Дид и не дождаясь, когда оробевший Жароок приблизится, сам сделал к нему навстречу несколько стремительных шагов. И совершил, то, что все присутствующие меньше всего ожидали увидеть в отношении бога – ухватил его мозолистой пятернёй за ухо, - а ну, пойдём, пойдём я тебе бисово дитя растолкую чьи в лесу шишки, и кто под землёй морковку красит - и с этими словами потащил уменьшившегося в размере молодца за круг света. - Ай, Диду, не надо, ай, - дальше заинтересованные казаки не могли разобрать слов, только и было слышно: звук рассекаемого воздуха, периодические всхлипы, вскрикивания и какие-то слова, судя по интонации ищущие оправдания и прощения. Через пару минут оба вернулись к общему кругу, причём ухо Жароока сияло ярче его волос цвета утреннего восходящего солнца. Выказывая своё почтение молодому божеству Тарас поднёс целую лопатку печёной кабанятины, истекающую ароматным соком пробивающимся сквозь хрустящую бронзовую корочку подкожного жирка. В то время, как Жароок вгрызался молодыми белыми зубами в парующее мясо, где-то на краю слуха, над невидимым отсюда Русским морем[14] тяжело прокатился первый увесистый раскат грома. Ещё не было видно далёких зарниц, но острый глаз мог уловить, как над самим горизонтом чудовищная неведомая сила стала скрадывать звёзды, сначала одну, две, и уже через минуту стали пропадать целые созвездия, лишь вечно сияющий Чумацкий шлях, на котором небесные чумаки в давние незапамятные времена просыпали соль, что везли из самого Вирия[15], старался вырваться из надвигающейся тьмы. - О, вот и второй скачет, этот добрую битву ни в жисть не пропустит, да и кабанчика небось унюхал с медом, - высказался Свентовит запивая огромный кус мяса стоялым мёдом. - Вот и добре, надо и с этим охлупенем погуторить по свойски, - довольно потирая руки и доставая из-за голенища сапога плетёную волчатку пробормотал Чаклун. При этом Жароок вздрогнул, поперхнулся куском мяса и был удостоен парой добрых увесистых шлепков по спине от явно веселящегося Свентовита. Тяжёлая чёрная туча закрыла практически весь небосвод, на пирующих казаков пахнуло долгожданной прохладой и свежестью, по всему грозовому фронту полыхали тысячи свирепых зарниц-молний, которые прорезали небо и устремлялись сияющими стрелами к самой земле, на короткое время ослепляя окружающее пространство. И уже через секунду на вершину кургана обрушилась золотая колесница запряжённая крылатыми конями, чей порыв сдерживал саженного роста мускулистый детина лицо и руки которого были покрыты шрамами. Усмирил коней, соскочил с колесницы и широким уверенным шагом приблизился к костру. Оббежал взглядом присутствующих, поклонился Свентовиту, кивнул казакам, по дружески махнул рукой Жарооку. Взгляд владыки княжеских дружин и воинства упёрся в суровый взгляд старого Чаклуна, брови бога войны от удивления поползли вверх, челюсть отвисла. - Ты зевало-то закрой, не ровен час ворона залетит, - подходя к Громовнику сделал замечание Дид, - пойдём-ка пошепчемся, дабы людей не отвлекать. - Дид, здрав будь, ты эта чего, я же не того…, - но договорить не успел, лишь заметил, как сочувственно смотрит в его сторону Жароок. - Пойдём, пойдём, - колдун ухватил за плечо сильной своей рукой Громовника, и как несколькими минутами раньше утащил всесильного бога в темноту, откуда снова раздались свистящие тугие звуки рассекаемого волчаткой воздуха, вскрики, и слова оправданий. Осоловелые после тяжёлой битвы и жирной снеди с хмельным мёдом казаки даже не повернули головы в сторону происходящего, воспринимая всё словно само собой разумеющееся событие, и даже государев дьякон перестал чему-либо удивляться в эту поистине сказочную ночь.
IX
Над станицей Усть-Аксайской всю ночь накатывали громоносные тучи, шёл проливной дождь, обильно насыщая землю окрест живой водой, наполняя пересохшие реки и озёра. С приходом утра тяжёлые тучи разошлись уступая место яркому солнцу, лучи которого выбивали из земли тяжёлый влажный пар, падающий на всё живое прохладными каплями росы. Однако было видно, что хоть тяжёлые тучи и разошлись, но не отступили, выжидая своего часа, что бы снова обрушится на землю влагой из разверзшихся небесных хлябей. Да и станичные деды чуяли всеми своими суставами и застарелыми ранами, что снова грядёт дождь и сырость.
[1] Чаклун (ст. слав.) – колдун. [2] Спэка (уст. слав.) – жара. [3] Фрагмент «Морской Устав» Петра Первого 1720 год. [4] Фрагмент «Колдовского дела» выдержка из «Мерила Праведного» 1668 год. [5] Клопоты (уст. слав) – заботы. [6] Кам – шаман использующий технику камлания. [7] Оберуч – равнозначное владение оружием двумя руками одновременно. [8] Полуторная сотня – 150 человек. [9] Волкодлак – оборотень, в данном случае речь идёт о волкодлаке из рассказа «Волкодлак» сборника «Станичные байки» серии «Славянская хтонь. [10] Свентовит – древнеславянское четырёхликое божество входит в пантеон самых первых богов созданных самим Родом. [11] Жароок – одно из проявлений древнеславянского бога солнца. [12] Громовник - древнеславянский бог тождественен Перуну, Индре или Илье Пророку. [13] Вирий – рай древних славян. [14] Русское море – Чёрное море. [15] Вирий (ирий, ирей, вырий) вост. слав. – рай.
Уважаемые читатели Вы можете поддержать аффтора денежкой, что позволит издать книгу «Станичные байки» из серии «Славянская хтонь».
Аффтор в знак признательности по окончании работ направит в ваш адрес электронный экземпляр сборника.