Александру Воронцову 75 лет, из них около 30 он проработал егерем.
«У меня было правило: почти в любую погоду каждый день я уходил часа на четыре в лес, ходил, смотрел по сторонам. После 70 уже даже и не охотился, а просто ходил. В моих краях жил лис, шуба у него была королевская пышная, так он уже, когда видел меня, то не убегал, а смотрел, мы с ним переглядывались. И вот однажды километрах в пяти от моего деревенского дома я нашел енота.
Лапа у него была повреждена – открытой раны не было, но ходить он не мог. Проползал сантиметров десять и пищал что-то. Снял рюкзак, куртку (тогда было не очень холодно –5) обмотал курткой руку и каким-то чудом запихнул этого енота в рюкзак – благо он был большой, советский, армейский, из плотного брезента. Пока дошел до дома – температура упала до -15, а потом и еще стала падать. В итоге, я запихнул енота в гостиную. Выходил его за месяц, мы очень подружились. Откликался на имя Борька. Приезжаю я из поселка, кричу «Боря!», тот бежит радостный. Очень любил яблоки сушеные почему-то.
Жалко было, но я его отвез на то место, где нашел: выпустил. Посоветовался перед этим со своим другом – он специалист по выхаживанию диких животных. Тот дал добро – сказал, что я, хоть его и передержал у себя, но можно выпускать. Выпустил Борьку, тот сначала ничего не понял, начал нюхать все вокруг, а я в это время сбежал. Прошла неделя, выхожу во двор – Борька на крыльце спит, пришел.
Так он у меня и жил еще долго, даже с собаками подружился. Правда, когда я переехал в Красноярск к родственникам, то взять его с собой не мог, точнее, думал, что не мог. Жить по-началу предстояло в городской квартире, с енотом там не очень... Оставил Борьку своему другу – охотнику. А Борька от него сбежал через неделю, а еще через несколько дней, как ни странно, вернулся.
А потом и я, по независящим от себя причинам, снова переехал в свой старый деревенский дом — забрал Борьку, живем дружно, в друг друге души не чаем. Тапочки, конечно, не приносит, но относится ко мне, по-моему, очень трепетно.