Под статьей про миледи Игорь Данилов предложил пофантазировать про побег Эдмона Дантеса из замка Иф:
"развесёлый автор а давайте в том же духе про побег дантеса при условии что ничего железного узникам замка иф дать не могли..."
Я задумалась, как бы он смог сбежать в таких условиях? Честный ответ: никакмля! Но если пофантазировать (а я честно фантазировала), то выходило что-то такое... Не обошлось без пары гобоев в кустах и, разумеется, можно придраться ко многому (если не ко всему). Поэтому прошу воспринимать данный текст, как чистой воды хулиганство и фанфикшн. Смеха ради, развлечения для.
Поехали?
Эдмон Дантес занимался тем же, чем и обычно на протяжении последних ...нцати лет: мoчился в углу в поганое ведро и материл судьбу, которая за эти годы не дала ему ни шанса для побега. В проклятой камере не было ни кусочка железа. Да и вообще ничего не было, кроме тюфяка, набитого почти уже сгнившей соломой, и поганого ведра. Даже тюремную баланду предполагалось просто выпивать из мисок: ложек для постояльцев этого отеля минус пять звезд не предусматривалось.
Несколько лет назад Эдмон, тогда еще пытавшийся суетиться и рыть подкоп, намекал охранникам, систематически разбивая в хлам глиняные кувшины и миски, что ему категорически необходима кастрюля с железной ручкой. Но после того, как пара матответственных тюремщиков в четыре кулака пояснили ему, pyкожoпу политическому, за аккуратное отношение к выдаваемому инвентарю, он расстроился, обиделся и прекратил намекать. Тогда в течение нескольких дней его заставляли слизывать и без того омерзительное тюремное варево с пола, тyпо выливая его из вожделенной кастрюли с железной ручкой прямо на камни. А потом, после того как Дантес слезно поклялся всеми богами, включая Вицлипуцли, Зевса и Тáлоса, кем бы он ни был, что никогда больше не грохнет ни мисочки, ни кувшинчика - сам убьется об пол, но извернется и поймает, ага! - все вернулось на круги своя.
Дни тянулись медленно. Из развлечений были ходьба по камере (на носочках, на пяточках, боком, спиной и гусиным шагом) и подслушивание редких разговоров проходящих мимо камеры тюремщиков. Те в основном жаловались на отсутствие потacкyx на острове, квартальных премий и тринадцатой зарплаты в этом веке и рассудка у заключенного под номером двадцать семь в принципе. Псих этот регулярно нес чушь о каком-то кладе и периодически бился в припадках, проверяя крепость каменной кладки и собственного затылка. Видимо, в какой-то из приступов затылок не выдержал подобного обращения и двадцать седьмой убился окончательно, потому что пара охранников, прокряхтевшая мимо камеры Дантеса, громко пожаловалась на то, что чepтов пcиx так и не похудел на местных харчах, а лечение развязавшегося пупка им по ОМС не оплатят. После этого загадочный двадцать седьмой в трёпе тюремщиков больше не фигурировал.
Но сегодня привычный распорядок дня нарушился. В камеру Эдмона ввалились вооруженные охранники, крепко связали ему руки за спиной, едва дав закончить дело и натянуть за тощую задницу лохмотья, когда-то гордо именовавшиеся штанами, и вытолкали в коридор, где жалась к стенам парочка его собратьев по тюрьме.
Прогнав их почти по всему замку и забрав попутно еще нескольких заключенных, неотличимо похожих друг на друга грязными poжами, заросшими свалявшимися бородами, и полуистлевшими тряпками, Эдмона с сотюремниками вывели наружу, допинали до пирса, не дав полюбоваться прекрасным туманным утром, и загнали в припаркованные там лодки. На банку рядом с ним плюхнули такого же оборванного и заросшего по брови доходягу.
Через четверть часа плавания заключенные начали тихонько переговариваться.
- Эээ, сударь, не знаете, что происходит? - не слышным в общем негромком гуле шепотом спросил Эдмон своего случайного попутчика с трудом подбирая и выдавливая из себя слова. За эти годы он, кажется, и разговаривать-то толком разучился.
- Говорят, гипс снимают, клиент уезжает, тюрьму закрывают, - так же, шепотом, ответил товарищ по несчастью.
- А нас куда? - Эдмон почувствовал, как в душе появился крохотный росток надежды на возможное освобождение.
- А тебе-то что, фраерок? Досидим где-нибудь. Хуже, чем тут, точно не будет.
Дантес буквально почувствовал, как росток надежды сдох в муках, растоптанный заскорузлой грязной пяткой соседа по банке.
- Мне-то пox! - продолжил шипеть сосед, явно соскучившийся по компании. - Я откинусь через семь месяцев. Я ж не какой-то там пeтyx политический, пионера в жoпy не клевал.
- А вас за что? - безо всякого интереса спросил вновь упавший духом Эдмон.
- Сколько я зарезал, сколько перерезал, сколько душ невинных загубил, - тихонько пропел попутчик. - А они думали, что какой-то замок Иф возьмет Пьера Мартéна. А заключенный номер тридцать три еще поживет.
- Koзёл, - еле слышно прошептал Эдмон Дантес, до глубины души возмущенный тем, что какой-то душегуб скоро будет наслаждаться всеми благами цивилизации вроде электричества свечного света и теплого сортира чистого ночного горшка, а ему придется любоваться на очередное воняющее поганое ведро до скончания века.
- А за кoзлa ответишь! - неожиданно окрысился сосед, вскочил и попытался шандарахнуть ногой по изумленной физиономии Дантеса.
Оставшиеся зубы Эдмона спасло то, что в этот момент лодку качнуло на очередной волне и Мартéн, не удержав равновесия (да и сложно это было сделать связанными за спиной руками), булькнулся за борт и топором пошел ко дну, не успев сказать даже "мяу".
- Одним идиотом меньше, - меланхолично заметил один из находящихся в лодке охранников.
- Мы вернем его останки в Сиродил! А, нет. Не вернем, - заметил второй и поинтересовался. - Кто-нибудь хочет присоединиться к нему?
Негромкое общее "у-у" было им ответом.
А через час-другой на перекличке на берегу Эдмон, замирающий от страха разоблачения, назвался Пьером Мартéном, числящимся под номером тридцать три. Настоящий Мартéн был актирован под фамилией Дантес как погибший при попытке к бегству.
Досиживал новоявленный Пьер в Бисетре, через семь месяцев благополучно вышел, добрел до Парижа, помыкался какое-то время в поисках работы, а потом влился в одну из банд парижского дна, промышляя пощипыванием припозднившихся и забредших не туда подвыпивших мажорчиков. Иногда щипал аж до смерти последних. Запомнился один. Всё быковал: кричал, что его отец, граф де Морсер, так это не оставит. Конечно, не оставит. Еще никого не оставляли так. Похоронит сына, чай не зверь!
Примечание: тюрьму в замке Иф закрыли в 1830м году, через год после канонного побега Дантеса. Всех заключенных вывезли до середины 30х.