Уже давно установлено, что экологические проблемы (собственно как социальные, политические и экономические) могут использоваться в конъюнктурных и не совсем благородных целях. И это вовсе не новшество нынешних времен. В архивах одного из российских дореволюционных модных журналов обнаружилось письмо, датированное 1866 годом. Что удивительно, если не принимать в расчет лексику, то будто бы списано с нашей жизни
У нас, на севере характеристичнее, «умнее» всех дерев — три: ива, берёза, ель. Вот мы и избрали эти три дерева для украшения ими своих праздников. Человек издавна питал сочувствие к дереву, так как дерево, в его глазах, — ближайший представитель всей органической природы. Оно полно птичьих песен — летом; осенью оно красноречивее всех поэтов сетует о замирании природы. Оно вдохновило Виктора Гюго, и заставило его написать целый том стихотворений— «осенние листья». Зимою оно представляет, у нас, оцепенение, сурово смотрит из под снега, как старик из-под седых бровей; и как старик хриплым голосом предается воспоминаниям горьким, так дерево, зимою, говорит печально голосом галок и воронь, которые свили в нем гнезда.
Птицы это—орган, слово, душа дерева; всякая одушевленная тварь — деятель природы; дерево — монумент её, свидетельствующий о периодах её развития. Вдумайтесь во все ваши сильнейшие воспоминания, и вы везде в них найдете этот монумент, заветное дерево; вы найдете его, потому что плача или радуясь, вы оглядывались кругом и справлялись, плачет ли, радуется ли с вами природа.
И дерево отвечало вам; оно то пело соловьем, то овсянкою пищало, то чирикало иною птицею, то, наконец, каркало вороною. И само представляло из себя живую, красноречивую декорацию для грусти или для веселья.
Человек издавна почитал дерево. «Священные леса» свидетельствуют о том. Дерева получили символическое значение. У Овидия нимфа превращается в дерево, у Тасса нимфа эта стонет, когда рубят её заветное жилище; «Ирминсул» галлов жил в лесах, в них сложены его каменные жертвенники; литовские т и славянине боги также любили леса.
Лавр стал символом славы, масличное дерево — символом мира, дуб — символом мужества, кедр — символом величия. И мы, жители финской болотистой местности, тоже не отказались от этого культа дерев. Лучшие свои деревья — иву, березу и ель мы призвали на свои праздники; верба посвящена празднику входа в Иерусалим, берёза — «Троице», ёлка — «Рождеству»: молодость, зрелость и старость.
Что же делать, если мы не можем наше «вербное воскресенье» называть domenica dell olive, как итальянцы? Что делать, если нам приходится в Троицын день сидеть под берёзками, а не «под сенью кущей», как израильтянам? У нас нет ни пальм, ни оливковых деревьев.
Поэтому очень понятно, что городовые сержанты не препятствуют ввозу в Петербург безвременно обрубленных ив, берёз и ёлок, как ни сильна нынешняя наша «пресса», какое влияние она ни оказывает на городовых (с указанием № бляхи), как ни твердят наши «публицисты» о вреде вырубления леса,---всё это оказывается напрасно перед чувством, обычаем народным. Мы очень хорошо понимаем, что «публицисты» правы; ибо они охраняют деревья от безвременной срубки собственно в видах поддержания ими торцовой мостовой, — дело серьезное.
Но не менее публицистов, по нашему мнению, правы и городовые. Скажем более — смелость городовых в этом случае против «публицистов», постоянно обличающих бляхи за разными номерами, нас трогает. В самом деле, зачем преследовать любезный народный культ?
«Публицисты» особого рода обращают наши взоры на берёзки собственно с той целью, чтоб отвести их от более важных предметов, как будто только положение березок, ивок и ёлок незавидно! Поистине скажу вам, что если бы вдвое более вырубили леса, с целью высечь некоторых деятелей, (в смысле общественном), то я не нашел бы ничего сказать против такого употребления даров природы.
Если приискивать для трех праздников, которым у нас служат эмблемами деревья — определения, то можно сказать, что «ёлка» — празднество зимы, «берёза» — празднество лета, а «верба» - празднество весны. Но в смысле фигурном, аллегорическом, можно сказать, что ёлка изображает наше оцепенение, берёза нашу немножко, чуть-чуть забродившую общественную жизнь, которая проявляется иногда в формах чересчур кудрявых, а «верба» изображает собою нашу будущность: ещё и листьев нет, а только какие-то хлопчатобумажные почки, предвещающие что-нибудь, наверное, великое.