Дворец Кортеса, возросший на руинах языческого храма, потрясал своей помпезностью, циклопическим размахом и фанатизмом самоутверждения спесивой Конкисты.
За дворцом поднимались каменной красотой дома небезызвестного Гомеса Давила и архиепископа Доминико Наварра.
Чуть далее, особняком, в мрачной гордыне возвышался дворец вице-королей. Фасад красили розетки, портал − диковинные колоннады. Стены дворца, не менее четырех футов, обходились снизу без окон; в целом резиденция с гулкими сумрачными анфиладами, уединенными сводчатыми покоями, просторными залами была типичным образчиком колониальной испанской архитектуры эпохи позднего Ренессанса.
* * *
Испанец рассеянно посмотрел на филигранную резьбу герба из сумеречного камня с надписью дерзкой: «Филипп: король Испании и Индии», грустно улыбнулся и сбил щелчком беспомощно стригущего лапами жука. Конь оступился, высоко дернул мордой, под копытом хрустнуло. Что-то заставило испанца обернуться. Желто-зеленую кляксу без крыльев и лап жадно расклевывала шумливая чета воробьев.
Перед бронзой ворот дворца, где пестрели кареты, слуга спрыгнул с коня, чтобы успеть поддержать стремена господина. Правая створка ворот подалась внутрь, часовой, брякнув саблей, сбежал по ступеням. Майор строго ответствовал на приветствие, после чего отрезал:
− С чрезвычайным полномочием из Мадрида к генералу герцогу Кальехе дель Рэю[1].
Часовой переменился в лице и сразу подтянулся.
− Слушаюсь, сеньор! Будет доложено немедля! Хуан, проводи слугу и распорядись накормить лошадей. Не мешкай!
Стукнув каблуками, хранитель покоя зазвенел серебром шпор по бесконечной лестнице.
− Дон Диего,− черные глаза Мигеля с нескрываемой тревогой смотрели на своего хозяина. − Будьте осторожны, сеньор! Клянусь Матерью Божьей, по дороге сюда я и Гонсалесы не раз слышали... − Юноша трепетно зашептал: − Генерал Кальеха − истинный зверь. Боюсь...
− Не бойся! − дон улыбнулся. − За свою жизнь я усмирил немало свирепых быков. Проверь лучше, чтоб пистолеты были заряжены, и помни: язык твой − враг твой!
Оба осенили себя крестным знамением и с благоговением поцеловали большой палец[2].
Оперев правую руку на гарду шпаги, Диего стал подниматься по скучно долгим ступеням. На загорелом лице его играло едва уловимое выражение насмешливой серьезности.
На последнем марше майор замедлил шаг. Невозмутимый караул, мерцая отточенными жалами штыков, остался позади. Дон оправил стоячий ворот камзола, уверенно подтянул голенища замшевых сапог, исподлобья заметив скользнувшую тень фигуры в сутане. От него не скрылся косой взгляд архиепископа, тут же исчезнувшего в дверях. Майор кинулся следом и, позабыв о приличии, замер посередине парадного зала. Какое-то мгновение горячечный взгляд его хватал парящее фиолетовое крыло мантии. Сутулая фигура, едва приметно приволакивая правую ногу, поспешно прошла от одного караула к другому и скрылась.
«Не может быть! Проклятое колдовство!» − с жгучей досадой вспыхнул Диего. Теперь он не сомневался, отчетливо вспомнив горбоносый профиль, скошенный лоб, мелкие, жесткие уши, плотно прижатые к черепу. Как же он не узнал сразу могущественного иезуита, опасного врага испанского престола. «Святая Дева!.. Я же сам видел, как конь уносил зависшего в стременах падре Монтуа, как билось о камни бездыханное тело, как чертило путь окровавленное чело. Да, это было девять лет назад, в Кастилии, еще до вступления Буонапарте в Мадрид...»
«Измена! Измена! − стучало в висках. − Как же это?! Я − гонец закона и воли короны! Моя судьба − честь Испании! Моего возврата с победой ждет сам король! А тут на груди пригрета змея… яд которой во сто крат опаснее пушечных ядер в открытом бою».
Де Уэльва с обнаженным клинком ворвался следом за Монтуа в игорный зал. Столы карточные и бильярдные, десятки киев и курительных трубок,− и... никого. Шаг за шагом он обыскал каждый угол и понял, что проиграл. Молчали стены, молчали яркие витражи, молчали старинные шпалеры, крепко скрывая тайну канувшего в никуда монаха.
Де Уэльва еще раз огляделся − иезуит бесследно исчез, сгинув как призрак, будто его и не было. Недобрый холодок заструился от поясницы к шее. Часто дыша и потрясая клинком, он прорычал в пустоту:
− Por todos los santos! Guardate![3] Я знаю, ты здесь, пес, и я сумею посадить тебя на цепь, будь ты хоть трижды дьявол!
Глава 7
В стрельчатые окна опочивальни вице-короля сочился угасающий апрельский полдень. Солнце загоралось капризными бликами на арматуре оружия: шлемах, кирасах, мечах, мушкетах, в мудреных насечках с гранеными стволами, зажигало искры на кудрявом золоте массивных рам с потемневшими холстами.
Вице-король был один. Он сидел в углу своего необъятного ложа, под балдахином, в ночной сорочке на воздушной пене измятого покрывала, и тихо стонал. Вид его лишал рассудка. Его высокопревосходительство генерал герцог Феликс Мария Кальеха дель Рэй страдал адскими головными болями. Нежная мякоть манго, вымоченная в забродившем соку черного винограда, вроде бы снимала отчасти недуг. Но нынче треклятая трескотня в мозгах упрямо не унималась. Генерал не мог ни о чем думать, не мог себя заставить даже испить чашку любезного кофию.
Старый герцог был ровесником Карла IV, ему уже давно минуло семьдесят. Обильная седина, отечность и дряблость лица весьма старили его. Теперь вряд ли кто толком мог вспомнить, за какие грехи мадридский двор, без склоки и шума, лишил его своей монаршей милости и направил в «почетную миссию» к берегам Вест-Индии.
Много крови и воды утекло с тех пор. Кальеха был давно прощен, но из-за гордыни или из-за глухой обиды, кто знает, в Мадрид он так и не возвратился.
Он отличался хмуростью и поражал жестокостью. Ненавидел все столичные новшества во взглядах на политику и моду, впрочем, как и на всё, что несло на себе тавро Старой Испании.
Лишь два дня в неделю, в среду и пятницу, его можно было лицезреть. Это были те дни, когда старик в аудиенц-зале выслушивал речи и давал указания, а затем там же, опершись крутым лбом на ладонь, отпускал свою душу под крыло сладкого Морфея. В эти дни многочисленная челядь с утра не знала покоя. Разоблачив, вице-короля погружали в теплую ванну из бычьей крови. После он испивал пинту женского молока с молодым вином. Ученый азиат справлял массаж и колдовал над ним с иглами, в ход шла и гренадская мазь, покуда растираемая рыхлая плоть не бралась розовым цветом. Белила и румяна штукатурили трещины морщин, французская пудра возвращала ушедшую молодость. Раззолоченная сталь кирасы заменяла корсет, преображая старика в подтянутого полководца. Благоухающий и свежий, при шпаге, он выходил в приемный зал в сопровождении юных пажей.
Кальеха дель Рэй беспокойно посмотрел на часы − четверть третьего, в пять назначена встреча с Монтуа. «Как прошла казнь? Что роптала толпа? Началась ли для моих молодцов разгрузка пороха и оружия, тайно вывезенного контрабандистами из Бретани?»
Герцог смахнул слезу, скопившуюся на нижнем отвисшем веке. «Матерь Божья, как скачут годы! Казалось, вот только вчера я встретил этого человека, а уж десять лет канули в Лету. Десять лет...» Вице-король прикрыл глаза, припоминая былое.
Его высокопреосвященство Монтуа − одержимого генерала Ордена иезуитов − считали давно почившим. О нем не слышали уже несколько лет. И вот он здесь, на другой стороне Атлантики, словно восставший из ада. В Новой Испании его мало кто знал в лицо, а посему светская камарилья молчала. Однако эта композиция не помешала ему быстро освоиться, стать модным в родовитых, давно осевших в Мехико кругах и быть званым к обедам.
В Мексике он был известен как падре Доминико Наварра, служил настоятелем собора святого Иоанна, был чопорен, в меру прозорлив и внимателен к своей католической пастве. В салоны был не ходок, а если такое и приключалось, то о себе рассказывал мало, все более внимал. Но в этой улыбчивой немоте гнездилось нечто глубокое и значимое. Словом, искусство красноречиво молчать падре Доминико постиг в совершенстве.
В сутане, сидевшей на нем как добротно скроенный кавалерийский плащ, в такой же черной, с большими полями шляпе, он походил своим хищным профилем на зловещую птицу-могильника.
Монтуа не обмолвился и полусловом о цели своего пребывания в Мехико. Зато другие судачили изрядно. Его службу в соборе немногие воспринимали всерьез. Гадали на маисовых зернах, так как никто толком ничего не ведал. Каких ему только ярлыков не навешивали: от секретной миссии роялистов[4] по реставрации Бурбонов во Франции до сатанинских наветов,− некоторые его хромоту сопрягали с козлиной хромотой самого Князя Тьмы...
Падре Доминико не терзался слухами и никого не пытался разубеждать, безропотно перебирая тонкими пальцами четки слоновой кости.
В душе он смеялся. Какие бесценные, на вес золота, сведения и знакомства питал его слух, собирала память. Из них по нитке, по кольцу плелась и ковалась стальная кольчуга для возрождения тайного братства иезуитов[5].
Злая сплетня, разливавшаяся поначалу без берегов, вскоре заставила опустить в бессилии руки и прикусить острый язык. Но не прошло и полгода, как она воспрянула духом: имя благочестивого падре Доминико вновь было на устах в богатых домах и все чаще затягивалось в узел с именем вице-короля. Об этом альянсе высокие особы предпочитали говорить намеками, с великой предосторожностью: не ровен час, угодишь в немилость...
Странный монах был приближен к Кальехе; чуть ли не вполовину сократились поставки в Мадрид; в гостиных и на балах всё реже вспоминали августейшее имя... и всё более поговаривали о независимости Мексики.
И пришел день, когда плечи хромоногого монаха украсила фиолетовая мантия архиепископа Новой Испании.
Кальеха шумно вздохнул. «Да, так всё и было». Они искали друг друга, и они нашли: проклятый Папой[6] иезуит Монтуа и униженный королем герцог Кальеха. Общий враг был намечен. И семена союза, замешенные в злой час на крови обид, вскоре проросли в могучее древо братства, имя которому − сговор.
Вице-король, мучительно шевеля седыми усами, с трудом отходил. Колокола в голове затихали. Пажвесь осторожно омывал его голову.
− Легче, легче, щенок,− старик болезненно зевнул, подхватил с десертного столика кубок и шумно отхлебнул остатки вина. Красное и терпкое, оно живительной прохладой разлилось по измученному телу. Выцветшие глаза затуманились. Кальеха устало стряхнул последние капли из кубка на пол и отрешенно уставился в лазоревую высоту небес.
За открытым окном слышалось грудное воркование голубей, да изредка где-то над крышей дворца вскрикивал ястреб. «Господи… вот я и прожил жизнь... Как? Зачем? Грешно иль праведно? Что скажу, стоя на пороге вечности?» − он не ответил себе... за окном было так покойно.
Герцог близоруко прищурился и печально улыбнулся: он ощущал себя стариком, которому кроме теплого солнца уже ничего не надо.
Почтительный, но настойчивый стук в дверь опочивальни оборвал течение мыслей. На его раздраженный немой вопрос прозвучал лаконичный рапорт камергера:
− Гонец из Мадрида, ваше высокопревосходительство. Срочно!
[1] Кальеха дель Рэй, Ф. М.− был генералом, начальником гарнизона Сан-Луис-Потоси; в 1810 г. возглавил борьбу с движением инсургентов; в 1813 г. заменил вице-короля Новой Испании Ф. Х. Ванегаса; после жесточайшего подавления восстания в 1816 г. был отозван Мадридом в Испанию.
[2] Уроженцы Андалузии считают, что этот жест приносит удачу.
[3] Клянусь всеми святыми! Берегись! (исп.).
[4] Роялисты − приверженцы неограниченной королевской власти в противоположность конституционалистам − сторонникам ограниченной власти короля.
[5] иезуиты − 27 сентября 1540 г. буллой «Регимини Милитантис Экклезиа» − «Церковь военного правления» − папа римский Павел III учредил монашеский орден под названием «Общество Иисуса». За всю историю человечества не было да и, пожалуй, не будет более могущественной религиозной организации. Иезуиты вызывали удивление всего мира, ибо по влиянию, богатству и власти они оставили далеко позади все остальные организации подобного рода.
[6] В религиозных войнах, раздиравших Европу в XVI веке, католицизм потерпел большой урон, в целом ряде стран утвердилась протестантская «ересь». В это время и появляются иезуиты. Папство поняло, что Орден иезуитов (Орден Иисуса) может послужить орудием борьбы против отколовшихся от церкви протестантов. С самого начала своего существования Орден был опорой папского престола и служил исключительно его интересам. Иезуиты проникают всюду. Они занимаются политическими интригами при дворах государей, выступая часто в роли их духовников. Они создают сеть школ, чтобы воспитывать подрастающее поколение в послушании церкви. Преследуя своекорыстные цели, Орден раскидывает свои сети по всему миру. Однако своей беспринципностью, изворотливостью, политикантством иезуиты, сей ударный отряд феодальной реакции, вызвали против себя ненависть всех прогрессивных общественных сил. Слово «иезуит» стало нарицательным, им стали называть двуличное, лицемерное поведение, оправдывающее красивыми словами неблаговидные поступки.