На старших курсах университета я снимала вместе с девочками appartement на Таврической улице у женщины, которая на некоторое время уехала из России. Так видимо было суждено, что одна из моих соседок была самой настоящей француженкой, приехавшей на стажировку в Санкт-Петербург, поглощенная изучением истории русского кинематографа. У нее было очень красивое и необычное имя - Жизель.. И не только имя, в целом она была необычная, настоящая диковинка, экзотика среди обычных русских студентов.. Именно желание смотреть фильмы Тарковского в подлиннике и говорить с ним на одном языке заставило ее заняться изучением русского. Жизель, как сейчас помню, где бы ни находилась, моментально становилась центром всеобщего внимания и эталоном стиля. “Конечно, она стильно одета - она же француженка”; “Понятно, почему вокруг нее всегда вьются мужчины, у француженок всегда много поклонников”, “Ой, у нее как у всех парижанок, потрясающий шарм”, - такие перешептывания и восторженные возгласы слышались всегда за ее спиной. Я наблюдала за ней и всерьез задумалась о пресловутой “галльской живости”, о которой упоминали русские писатели 19 века. Именно Жизель, во многом, способствовала моему внешнему и внутреннему изменению. Благодаря ей, я в буквальном смысле, посмотрела на себя со стороны и смогла понять, что наша жизнь только в наших руках и их не стоит опускать, осознала наконец, какой я могу стать..
Когда ты живешь вместе с другими людьми на съемной квартире, в центре большого и чуждого для тебя города, вдали от близких и родных людей, то поневоле сближаешься с новыми друзьями и начинаешь участвовать в чужой жизни. Постепенно за долгими чаями “по-русски”, осенними питерскими вечерами, мы с девочками очень подружились и открылись друг другу. “Быть русской девушкой очень тяжело и грустно, намного грустнее, чем француженкой”, - размышляла я.
Я помню, как соседка наша Анастасия, приходя с вечеринок, плакала - она легко знакомилась с мальчиками, но никто из них ей никогда не перезванивал. Вторая наша соседка Наталья тоже переживала, что ей не звонит ее парень. Я помню, как она поправилась на пять килограммов, когда рассталась со своим молодым человеком и впала в такую депрессию, что ее чуть было не отчислили из университета. На фоне подруг Жизель была почти благополучна: за три года, проведенных в Санкт-Петербурге, она не поправилась ни на килограмм, если участвовала в вечеринках, то на следующий день у нас в квартире обрывали телефон. Она встречалась с ребятами, но никто никогда не держал ее в подвешенном состоянии у телефона...
Тогда я размышляла, что умение жить весело, с огоньком, никогда не унывать и не переживать по пустякам, легко находить общий язык с мужчинами, - это не специфический и особенный ее дар, а некая конституционная особенность француженок, возможно, особенности французской генетики.
“Мы, француженки, руководствуемся совсем иной жизненной философией - принципом радости жизни” - подтверждала мои догадки Жизель, - “Наша жизнь, прежде всего, дана нам для того, чтобы мы радовались, а уже потом - для всего остального. Наш французский разум, естественно, бдит и помнит о таких, безусловно, важных и замечательных вещах, как продвижение по карьерной лестнице, увеличение количества материальных благ у отдельной француженки, отдание дочернего и родительского долга. Но у нас есть наши пять возлюбленных чувств, которые, хоть и связаны с нашим сознанием, но позволяют нам радоваться окружающему нас миру. Именно благодаря им, мы поглощаем весь мир вместе с его вкусами, запахами, звуками, ощущениями. Мы делаем это так же, как настоящий гурман поглощает виноградных улиток. Мы сосредоточиваемся на всех наших внутренних переживаниях и мельчайших движениях чувства, так же, как многие сосредоточиваются на важной и кропотливой работе. Так мы познаем окружающий мир, а мир познает нас. Удовлетворение нашего чувственного опыта - это важнейшее удовольствие из всех мысленных удовольствий для настоящего француза. Именно это и составляет основу “искусства радоваться жизни”.”