В полку началась перетасовка личного состава по должностям — шутка ли, сразу четыре должности освободилось. Вру, только две: комэски и моя. Мы-то остались в полку, а замполит полка и командир освободили места для засланных казачков. Полк их ожидал с любопытством: новые мётлы…
Меня назначили командиром звена в другую эскадрилью, лётчики в звене были опытные, капитаны с 1 классом. Все — мои старые знакомцы. Ведомый — по Орловке, а вторая пара — по Мерзебургу, но эти лётчики тоже начинали службу на Дальнем Востоке. У нас было много общего в прошлом, и совместная служба не сулила никаких сюрпризов.
Ещё одним приятным бонусом на моей новой должности было то, что звено было заштатным. А это означало, что у лётчиков не было подчинённых техников и механиков, а, значит, и у меня не было технического звена в подчинении. Кроме лётчиков, у меня не было личного состава. Красота! Скучать не буду по личному составу, хватит с меня и трёх лётчиков. Если бы этот гад ушёл в Турцию прилично, не пытаясь оставить за собой трупов, я бы ему спасибо сказал за такое понижение в должности.
Я был уверен, что с этим звеном мне удастся летать много и интересно, ведь в этом году осенью полку предстояло сходить на проверку в Мары. Без моего звена дело не обойдётся. А с другой стороны: заштатное звено — оно и в Африке заштатное — все командировки, наверное, будут наши.
Комэской у меня стал тоже мерзебургский однополчанин, мы некоторое время были там командирами звеньев в одной эскадрилье. Теперь он стал тут комэской, а я, опять, командиром звена.
Комэск — офицер серьёзный, строгих правил, уставник. Мне с ним будет легко служить: я и сам — серьёзный.
В июне отметился на первой лётной смене месяца: выполнил три заправки. Проверил лётчика по дублирующим приборам, слетался со своим новым ведомым и выполнили парой воздушный бой с истребителем, ночью на боевом слетал на перехват на малой высоте.
А после этой смены полковой доктор отправил меня в Тбилиси стационарно проходить врачебно-лётную комиссию. Возраст такой подошёл, что надо пройти углубленное медицинское освидетельствование. Лотерея! И этот раз я совсем не был уверен, что смогу выиграть. Барокамера меня беспокоила. Так беспокоила, что начал уже планировать куда податься после списания. Но не складывались у меня планы: что я умею делать, кроме того, что держаться за ручку? Разве что: учиться мне не привыкать. Так это не занятие. Учить других? Это можно, но только - в школе. Ладно, пусть будет школа.
Поезд в Тбилиси приходил рано. Семи часов ещё не было. Послонялся по вокзалу, перекусил немного в киоске и решил побриться у мастера. Заметил, что на вокзале работает парикмахером — редкий случай — женщина. До сих пор я ни разу не брился у мастеров. Присматривался к этому у нас в городе, но не рискнул ни разу. А тут: есть время, которое надо убить, есть необходимость в утреннем бритье перед госпиталем, а, главное, мастер — женщина, которая, конечно же, будет нежнее, чем эти брадобреи-грузины.
Первая же процедура — прикладывание горячей влажной салфетки к лицу — сильно поколебало мои надежды на нежность в обращении. Чуть не взвыл с непривычки. Поколебало, но не уничтожило. Надеялся, что она будет бережно относиться к моей коже при работе опасной бритвой. Увы, первое же движение бритвой развеяло мои надежды на нежность обращения в прах. Она орудовала тупой бритвой, как мой батя немецким кинжалом по коже, забитой на мясо, свиньи. Правда, он никогда при этом не пускал свинье кровь, а мне пустили сразу же.
Вышел я из парикмахерской чисто выбритым, с кучей бумажек на лице, которые заклеивали раны, нанесённые усердной женщиной, и красным лицом, которое горело после обильного орошения «Шипром». Причём, мастер даже не удосужился у меня спросить о желании по одеколониться. А я не люблю «Шипр». Хотел было прекратить это безобразие, открыл рот, в него сразу была направлена струя пульверизатора, мимоходом, но точно. Пришлось закрыть рот и глаза и ждать, пока меня пригласят оплатить услугу. Расплатился и вышел на улицу, в твёрдой уверенности, что этот первый случай бритья у мастеров останется в моей жизни последним. Блин, ну с чего я решил, что она будет нежнее, чем мужики? Ведь она сама-то не бреется, а значит не знает каково это - брить тупой бритвой.
А может это специальная акция после апрельских событий? Я хоть и был в гражданке, но не надо быть агентом спецслужб, чтобы понять, что я — армеец. Достаточно работать на вокзале парикмахером.
Начальник, который принимал меня в госпитале, удивлённо покосился на мои многочисленные раны лица: «На вокзале брился?» «Угу».
Как он догадался?
В госпитале пришлось столкнуться с процедурами, которые последний раз проходил в училище, а с некоторыми - первый раз столкнулся. Жалоб на здоровье у меня не было. Не затем я сюда приехал, чтобы жаловаться. Врачи не зверствовали, не заметил, что у меня хотят найти болезнь. Диагнозов никаких не ставили, всё шло хорошо, но приближался момент, когда мне надо будет зайти в барокамеру. И это меня беспокоило.
Компанию в барокамеру набили разную — это я по разговорам лётчиков понял, когда кто-то обронил в пространство: «На фига мне это счастье, я на такой высоте никогда ещё не был и не буду». Но были в этой группе лётчики, которые просили техника барокамеры побыстрее их «поднять» и «опустить», мол, у нас ещё дел невпроворот, некогда нам в барокамере отсиживаться. Техник обещал ускорить процедуру и включил компрессор.
Вскоре я почувствовал себя плохо. Голова стала тяжелеть, сознание мутилось, мне не хватало воздуха. Терпел сколько мог, опустив голову, чтобы мои глаза не видели медики. Наконец, решил включить кислород и признаться в ухудшении самочувствия. Захотел посмотреть на какой мы «высоте». Поднимаю от пола глаза и натыкаюсь взглядом на меловые руки лётчика, который сидел напротив меня. Руки эти тряслись. Смотрю на лицо лётчика и вижу, что у него закатываются глаза и он оседает телом на соседа. Сосед, подхватив его, закричал: «Потеря сознания! Нажмите кнопку!» Кто-то нажал красную кнопку и техник объявил по громкой связи экстренное «снижение». Давление начало быстро расти, я взялся продувать уши, которые стало закладывать. Хотел под шумок включить кислород, но не рискнул, тем более, что почувствовал улучшение самочувствия.
Открыли барокамеру, привели вертолётчика в чувство и увели. Лётчики, которые требовали провести процедуру побыстрее, стали возмущаться, что из-за таких слабаков придётся второй раз тратить время на эту ерунду. Но доктор их обрадовал, сказав, что высоту достигли нужную, только «площадку» на высоте не сделали, а потому барокамера всем засчитывается. А уж как этому обрадовался я?! Господи, не было счастья, да несчастье помогло!
В медицинской книжке опять повторили «Годен без ограничений...» и я покинул стены лечебного учреждения с радостью: полетаю ещё малость… До следующей барокамеры. А их не каждый год нам устраивают. Авось…
Время до поезда было, решил отметить успешное прохождение врачебно-лётной комиссии походом в картинную галерею, а заодно и поглазеть на Дом правительства, где случились эти трагические апрельские события.
У Дома уже никаких следов происшествия не было, только цветы лежали в некоторых местах и горели свечи в сосудах.
Зато в музее оказалось масса следов происшествия. Следов, которые мне были весьма неприятны и как военному, и как русскому по национальности. В одном из залов галереи проходила выставка местных художников, где апрельские события нашли своё отражение в картинах, плакатах, инсталляциях. Произведения источали ненависть к советской армии, к советской власти, к русским. Больше всего удивила инсталляция с унитазом, рядом с которым висел рулон туалетной бумаги из советских бумажных денежных знаков. Вот на что замахнулись…
Содержание выставки навевало грустные мысли: советской власти нет, КПСС лишилась и влияния и власти. Где это видано, чтобы в государственном учреждении культуры размещали антигосударственные агитки?
После этой выставки уже с опасением спускался в кафе в подвальчик, чтобы пообедать и поужинать сразу. Казалось, что грузины смотрят на меня угрожающе, особенно, если поворачивалась за столом сразу вся компания в мою сторону. Однако официант был со мной любезен, усадил в уголок за отдельный столик, быстро обслужил.
Плотно пообедал острыми грузинским блюдами, запил местным пивом, расплатился «сдачи нэ нада» и выдвинулся в сторону железнодорожного вокзала. Решил, что культурных впечатлений получил предостаточно, лучше не испытывать судьбу на улицах города, а ждать отправления поезда на вокзале. Впрочем, не забывая по пути заходить в книжные магазины, в надежде наткнуться на что-нибудь интересное. В одном скромном магазинчике учебной литературы заметил «Самоучитель грузинского языка» для русских, просмотрел бегло и купил. Пожалуй, пришло время учить грузинский язык, как-то мало стало русского языка на грузинских улицах.
Неизвестно сколько ещё придётся прослужить в Грузии.