А в России началась бешеная работа. Петр, в отличие от шведского короля, считал, что война ещё только началась, а цыплят по осени считают.
Укрепления всех русских городов и монастырей срочно приводились в порядок. Углубляли рвы, ремонтировали и перестраивали стены и башни Новгорода, Пскова, Смоленска и Москвы, Соловецкого, Троицкого и Печорского монастырей. Толстопузых монахов-дармоедов погнали на оборонительные работы наравне с крестьянами и посадскими (последних на работу гнали принудительно, но за работу платили, а монахов обязаны были содержать монастыри). Под Архангельском срочно возводилась Новодвинская цитадель, призванная защитить город от нападения с моря (что и попыталась крайне неудачно сделать шведская эскадра летом 1701 года). Формировались новые солдатские и драгунские полки.
Вся русская артиллерия осталась под Нарвой вместе с её командующим, попавшим в плен. Делать новые пушки было не из чего, и по всей стране с колоколен церквей и монастырей стали снимать медные колокола и свозить их на пушечные дворы. Производство новых пушек было поручено дьяку Андрею Виниусу. В кратчайшие сроки он не только значительно увеличил производство пушек, но и организовал школу для подготовки из подростков разных сословий квалифицированных артиллеристов и мастеров по производству орудий. В 1702 году Виниус приехал на Урал. С его приездом здесь развернулась усиленная работа по поиску месторождений медной и железной руды и определения мест для строительства новых заводов. Не только на Урале, но и повсюду словно грибы росли мануфактуры, заводы и фабрики. В Москве и Подмосковье, в Липецке и Туле, в Архангельске и Перми, в Петрозаводске и Самаре.
Вслед за Навигацкой школой открывались светские и архиерейские школы, гимназии и военные училища. Про школу, организованную Виниусом, я уже написал. Вслед за ней стали открываться школы на корабельных верфях, горнозаводские школы, гарнизонные. На всех своих заводах знаменитые Демидовы запрещали открывать кабаки, но открывали школы для детей мастеровых и работных людей. «Голод» на грамотных людей был столь велик, что, скажем, та же самая Школа математических и навигацких наук так при жизни Петра и не сделала ни единого выпуска. По мере необходимости наиболее успешных учеников оттуда просто забирали, назначая их офицерами в армию и флот, поручая им строительство кораблей и речных шлюзов, отправляя их в экспедиции для уточнения карт уже известных и картографирования ещё не освоенных земель.
Всякого рода дворян (тогда этим термином в России ещё называли лишь одну из категорий лиц, принадлежащих к привилегированному сословию, но для простоты будем называть их именно так) и их детей гнали на военную и морскую службу, отправляли на учебу за границу и в открывающиеся школы.
Просто сказать, что они этому не противились, значить, не сказать вообще ничего. Помещики получали поместья и крепостных, якобы, за свою службу государству, но служить-то они как раз и не хотели. Уклонение от службы и учебы носило прямо-таки массовый характер. Для пресечения этого явления Петру даже пришлось организовать специальную службу фискалов. Пойманных «уклонистов» подвергали шельмованию, т.е. лишали дворянского достоинства; каждому доносчику на «уклониста» передавалось всё имущество последнего, но исполнять свой долг эти лоботрясы категорически не желали. Для примера: один только знаменитый в петровское время обер-фискал Нестеров как-то в письме сообщал, что отыскал более тысячи человек, скрывавшихся от государевой службы в своих поместьях. Только один сыщик – более тысячи человек! А вот как вели себя те, кого всё же кнутом и пряником сумели принудить отрабатывать свои привилегии.
«Из царствующего града Москвы, – пишет один из направленных на учебу за границу, – пошли июня 22 числа, и первый стан был в селе Коломенском, от Москвы в семи верстах, и стояли в том селе три дня для провожания родственников и благодетелей».
Дурака валяли господа боярские недоросли, а не долг свой спешили исполнить. Как бы они сами поступили, если бы, доставляя им столовый оброк, их крепостные через каждые семь верст трехдневные привалы устраивали? Стонами таких вот обормотов и наполнены воспоминания о петровском времени.
Но саботаж был ещё мягонькой формой непринятия петровских преобразований. Помещики и в леса с кистенями подавались. История сохранила фамилию капитана Теплицкого, начальника одной из первых регулярных полицейских частей, чьим старанием было ликвидировано десять разбойничьих шаек, атаманами которых были помещики.
Но нельзя сказать, что деятельность Петра Алексеевича встретила неприятие всего народа. Вот, например, в 1702 году, когда в России был произведен первый набор в матросы, – до этого моряками назначали стольников или солдат, либо нанимали матросов за границей, – на морскую службу, кроме 1300 человек призванных, записалось 394 волонтера из разных сословий в возрасте от 12 до 20 лет. Или другой пример. Сразу после поражения под Нарвой запись желающих пойти служить в солдатские полки никак не ограничивалась, но позднее Петру пришлось написать указ, ограничивающий зачисление в армию добровольцев из числа помещичьих и боярских холопов. Барчуки служить не желали, а подневольные мужики и парни – наоборот. Разумеется нельзя проводить какую-то четкую границу по сословиям или уровню доходов, но нельзя и не вспомнить, что смириться со своей обязанностью отдавать долг государству дворяне так и не смогли. При императоре Петре III они с восторгом приняли указ о вольности дворянской, освобождающий их от обязательной военной или гражданской службы.
Вернемся, однако, в 1701 год. Усилия Петра и его помощников вскоре начали приносить свои результаты. В июне, потеряв в бою у стен Новодвинской цитадели два корабля, вынуждена была убраться восвояси шведская эскадра под командованием командора Карла фон Лёве. Поздней осенью в Прибалтике генерал Шереметев во главе нескольких драгунских полков совершил стремительный марш-бросок и, захватив врасплох, нанес поражение шведскому корпусу Шлиппенбаха. В следующем году он снова разбил этот корпус (сам Шлиппенбах тогда сумел удрать и в русский плен попал лишь под Полтавой). Осенью того же 1702 года русская армия осадила крепость Нотебург, расположенный у Ладожского озера на Неве. После нескольких дней артиллерийского обстрела 11 октября наши пошли на штурм.
А эта крепость расположена на острове, и штурмовать её можно, только форсировав один из рукавов Неву. Под сильным огнем противника на лодках под стены крепости переправлялся один русский отряд за другим, но шведы держались. Спустя десять часов, когда в русском лагере уже не осталось лодок для новых подкреплений, сам Петр послал связного к командовавшему штурмом подполковнику Семеновского полка князю Голицыну с приказом отступить. Далее произошло нечто, что в различных исторических источниках описывается по-разному. Так, штабс-капитан Карцов, автор «Истории Семеновского полка» утверждает, что, выслушав посыльного, Голицын ответил: «Передай государю, что я сейчас не его, а Богов». А «Журнал или Поденные записки» Петра сообщает, что связной не пробился к князю и приказ ему не передал. Думаю, что истина находится где-то посередине. Вероятно, посыльный всё же добрался до гвардии подполковника Голицына, и тот в горячке боя загнул нечто такое, где прозвучали слова: «Передай государю, что я… его…». Однако, остальной текст ответа был такого рода, что личный секретарь Петра, Алексей Макаров, просто не решился занести его в Журнал. Как бы там ни было, Голицын приказа об отступлении не выполнил, более того, он стал отталкивать от берега лодки, чтобы и у его солдат не возникло желания отступить. И Петр понял, что Голицын решил победить или умереть. И русские солдаты поняли, что им остается только победить или умереть. И шведы поняли, что русские хотят или победить, или умереть.
И лишь гвардии бомбардир-поручик Александр Данилович Меншиков, – один из всех, – понял Голицына правильно и ниже по течению Невы перехватил эти пустые лодки.
«Двенадцать больших челнов с охотниками, сгибая дугой весла, мчались против течения к крепости. Это был последний резерв, отряд Меншикова. Алексашка, без кафтана – в шелковой розовой рубахе, – без шляпы, со шпагой и пистолетом, первым выскочил на берег…» (Алексей Толстой. Петр Первый).
Этого шведы, измученные тринадцатичасовым непрерывным штурмом, уже не выдержали. Барабаны в крепости пробили «шамад». Нотебург стал Шлиссельбургом.
Шамад; от французского сhаmаdе "барабанный вызов для переговоров".
Чтобы не было неясностей в дальнейшем, хочу пояснить, что в те времена войны велись по определенным общепринятым и соблюдаемым правилам. Так, сигнал «шамад» обязывал обе стороны немедленно прекратить бой и, обменявшись заложниками, приступить к переговорам. В зависимости от конкретных обстоятельств, достигнутые условия могли быть более или менее почетными для стороны, пробившей «шамад». Но они чаще всего не предусматривали пленения побежденных, а, тем более, расправы над ними. В данном же случае 14 октября шведский гарнизон Нотебурга с распущенными знаменами, под барабанный бой, с оружием, с пулями во рту, с четырьмя железными пушками через проделанный в стене пролом покинул город и на данных ему судах был отпущен в Ниеншанц (шведская крепость в устье Невы). Это называлось, взять/сдать крепость, город или укрепленный лагерь, выиграть/проиграть сражение «на акорд».
Акорд; сдача осажденной крепости, города или лагеря на известных условиях, предусматривающих свободный пропуск гарнизона с сохранением всего или части оружия, воинских регалий, припасов и т.д.
Теперь на полминутки перенесемся на два с половиной века вперед. Осенью 1941 года Шлиссельбург захватили немцы. Но они взяли разросшийся к тому времени город, стоящий на левом берегу Невы, и оказались там, где стояла когда-то русская армия. Роли переменились. Теперь московиты-варвары обороняли крепость, а культурные европейцы должны были её взять. А взять её они не смогли ни за тринадцать часов, ни за тринадцать дней, ни за тринадцать месяцев. Пятьсот дней держалась крепость, пока блокада Ленинграда не была прорвана. Пятьсот дней гарнизон Шлиссельбургской крепости защищал правый берег Невы и выход к Ладожскому озеру, что дало возможность проложить Дорогу Жизни. Это ленинградцев и Эрмитаж спасая, 11 октября 1702 года дрались на том острове Михаил Голицын и Александр Меншиков.
В 1703 году русская армия взяла и Ниеншанц, а затем вышла на берег Финского залива, где был заложен Санкт-Петербург. В «Медном всаднике» Александр Сергеевич Пушкин очень поэтично и романтично описал момент, когда Петр Великий, стоя на пустынном берегу, принял решение о строительстве города:
…И думал он:
Отсель грозить мы будем шведу,
Здесь будет город заложен
Назло надменному соседу.
Природой здесь нам суждено
В Европу прорубить окно,
Ногою твердой стать при море.
На самом деле всё было, конечно же, гораздо прозаичнее. И места эти были не такими уж пустынными, – там ещё со времен Господина Великого Новгорода жили люди и стояли крепости, – и предложение начать строительство новой крепости на Заячьем острове подал на военном совете генерал-адмирал Ф. А. Головин. По его мнению, новая крепость и укрепленный лагерь при ней с корабельной гаванью, держа в руках всё течение Невы, должны были прервать сообщение между шведскими владениями Финляндией и Лифляндией. Головин считал, что, расположив в этом месте склады воинских припасов и сосредоточив большие воинские силы, можно будет маневрировать в обе стороны против шведов. Правильность выбора была подтверждена уже на следующий год, когда шведы попытались одновременно высадиться в устье Невы и атаковать Петербург с северо-востока. Потом удачный выбор подтверждался ещё не раз. «Маневрировать в обе стороны против шведов» звучит, конечно, не так красиво, как «Природой здесь нам суждено в Европу прорубить окно», но что поделаешь. Чем богаты…
В 1704 году Петр с армией вновь пришёл под Нарву. Но теперь это был уже совсем другой Петр и совсем другая армия. Теперь, по сравнению с 1700 годом, работа тыла была организована не идеально, конечно, но совсем на ином качественном уровне. Наши не испытывали недостатка ни в продовольствии, ни в фураже. Осадной и полевой артиллерии хватало, как хватало и пороха отменного качества, и ядер, и других боеприпасов. Лошадей в кавалерии, артиллерии и обозах было предостаточно, что позволяло адекватно маневрировать силами в случае изменения обстановки. Обложив Нарву и отбив попытку генерала Шлиппенбаха деблокировать город извне, что у Карла XII легко получилось четырьмя годами ранее, проломив стены артиллерийским огнем, русская армия 9 августа пошла на штурм. Перед этим шведскому коменданту Горну неоднократно делались предложения сдать город, не обрекая жителей и гарнизон на смерть, но тот от акорда отказался. Штурм занял всего сорок пять минут, и наши солдаты ворвались в Нарву. Остатки шведского гарнизона пытались укрыться в центральном замке и начать переговоры, но было уже поздно. Туда тоже на плечах неприятеля ворвались русские. Иван Желябужский сообщает об этом скупо, но хвастливо:
«…Солдаты наши…тотчас и во оную крепость ворвались и в тот замок – где неприятелю добрый трактамент был, что и младенцев немного оставили».
В городе начались погром и резня. Город был взят не «на акорд», а «на шпагу» и по средневековым традициям победители вправе были не щадить никого. Эта подробность нынешними «либеральными» историками упоминается в качестве ещё одного примера омерзительной жестокости Петра. Вот, Буровский, о котором я уже упоминал, в своей книге пишет:
«В 1703 году при штурме Нарвы московитские солдаты устроили в городе такую страшную резню без пощады женщинам и детям, что о ней вынужден писать даже подчеркнуто лояльный к Петру Соловьев».
Оглянувшись вокруг, я почему-то не удивляюсь, что кандидат исторических наук и советник министра культуры Буровский в своей книге ни разу не назвал русскую армию «нашей», как не удивляюсь и тому, что он не знает даты взятия Нарвы, упорно относя её штурм на 1703 год. Каковы министры, не считающие Россию «нашей», наперегонки разворовывающие собственную страну и ничего о ней не желающие знать, таковы у них и советники.
Я же полагаю, что событие нужно соотносить со временем, когда оно произошло, с законами, нравами и обычаями именно той эпохи. И иностранцев, находившихся в этот момент при штабе Петра Алексеевича, поразила не резня, учинённая его солдатами в Нарве, их поразила, как пример необузданного нрава царя, реакция самого Петра на эту резню. В мемуарах иностранцев этот эпизод встречается достаточно часто, но я снова дам слово Алексею Толстому:
«Петр стремительно вошел в сводчатую рыцарскую залу в замке. Он казался выше ростом, спина была вытянута, грудь шумно дышала. В руке – обнаженная шпага. Взглянул бешено на Александра Даниловича, – у него на железной кирасе были вмятины от пуль, узкое лицо осунулось, волосы потные, губы запеклись; взглянул на маленького Репнина, сладко улыбающегося глазами-щелками; взглянул на румяного, уже успевшего хватить чарку вина полковника Рена; взглянул на генерала Чамберса, довольного собой, как именинник.
- Я хочу знать, – крикнул им Петр Алексеевич, – почему в старом городе до сих пор не остановлено побоище? Почему в городе идет грабеж? – Он вытянул руку со шпагой. – Я ударил нашего солдата. Был пьян и волок девку. – Он швырнул шпагу на стол. – Господин бомбардир поручик Меншиков, тебя назначаю губернатором города. Времени даю час – остановить кровопролитие и грабеж. Ответишь не спиной, головой.
Меншиков побледнел и тотчас вышел, волоча порванный плащ».
Вспомним, что случилось с Москвой, когда, спустя сто восемь лет, в 1812 году туда даже без штурма вошла «культурная» французская армия. Москва была разграблена и сожжена. А «жестокий» Петр Великий в своём менталитете во многом на века опережал своё время. И современники увидели его жестокость именно в том, что он, нарушив незыблемый обычай, не отдал Нарву и её жителей в полную власть солдатам на три дня.
В 1715 году Петром I был введен в действие Артикул воинский, военно-уголовный кодекс русской регулярной армии. Как действующий закон он намного пережил своего создателя и отменен был более чем через столетие – лишь Николаем I. Этот Артикул стал притчей во языцах для историков. Именно на него они обычно ссылаются, когда хотят рассказать, что все петровские реформы опирались, словно на фундамент, на безудержную жестокость царя и его законов. Сравнивая этот Артикул и Соборное Уложение 1649 года, историки не устают подчеркивать, что количество преступлений, караемых смертью, возросло в нем в полтора раза. Об этом написано во всех учебниках и во всех более сложных трудах. Помню, что ещё в школе мне про это учительница рассказывала.
Но в 80-х годах прошлого века одно из направлений моей работы курировал майор (позднее подполковник) Колесников, старший оперуполномоченный 5-го отдела областного управления уголовного розыска. Однажды он сказал, что главный принцип наших обязанностей можно сформулировать простым правилом: «Всем верить, но всех проверить».
Естественно, меня заинтересовали детали, и я сам прочитал Артикул и составил по нему сводную таблицу, чтобы было легче в нем ориентироваться. К удивлению своему я, человек по-современному гуманный, смог отыскать не так уж и много статей (артикулов), где наказание за преступление мне показалось чрезмерным.
Да, количество преступлений, караемых смертью, возросло. Но возросло в значительной степени за счет преступлений воинских, в любой армии мира караемых расстрелом в военное время и сейчас, и за счет преступлений вовсе военных, наказание за которые, – высшая мера, – после Нюренбергского процесса предусмотрена всем международным сообществом и назначается по мере поимки виновных без срока давности.
Так, например, по артикулу 104 смертная казнь полагалась солдату за повреждение или ограбление школы, церкви или госпиталя во взятом штурмом городе или крепости, а по артикулу 105 – за убийство женщины, ребенка, старика или священника или жестокое обращение с ними во взятом штурмом городе или крепости. Артикул 167 предусматривал наказание смертью за изнасилование, совершенное в дружественных или неприятельских землях, независимо от возраста, семейного или социального положения потерпевшей. А ещё смертью карались поджоги (о чем речь пойдет ниже), расправы над пленными, несанкционированные начальством грабежи мирного населения (в своих, союзных или вражеских землях) и многое другое. По-моему – справедливо.
Кроме того, увеличение количества преступлений, караемых смертной казнью по Артикулу воинскому, произошло за счет частых повторов. Так, по артикулу 178 смертная казнь грозила виновным и пособникам за умышленный поджог населенного пункта, церкви, школы, госпиталя или мельницы, разрушение печи, постройки или крестьянского инвентаря. Но артикул 181 предусматривал такое же наказание за умышленный поджог отведенной для постоя квартиры, а артикул 87 – за поджог квартиры начальника. К чему нужны были такие повторы, мне не совсем понятно, но подобных повторов в Артикуле воинском очень много.
Смертная казнь грозила каждому, кто беспричинно обнажит оружие на кого-либо; без разницы – на кого именно (требование сатисфакции уважительной причиной не считалось).
А ещё там есть и артикулы с двойным дном. Артикул 1, например, предусматривал казнь сожжением колдунам и чернокнижникам. Смешно читать современному человеку. Но дополнение к этому артикулу требовало от судьи иметь неоспоримые доказательства того, что колдун действительно причинил своим колдовством кому-нибудь вред, а чернокнижник действительно имел дело с самим дьяволом. «А ежели ж он чародейством своим никому никакого вреду не учинил и обязательства с сатаною никакого не имеет…», то и смертная казнь чернокнижнику или колдуну не полагалась. А попробуй, докажи!.. Из-за такого «незначительного» дополнения история петровского царствования и знает так мало случаев казней ведьм и колдунов (я вообще нигде не нашел таких примеров, но, может быть, плохо искал).
А ещё Артикул воинский брал солдат под защиту от произвола начальников. О предусмотренном Артикулом наказании за присвоение солдатского имущества, жалования или довольствия даже и упоминать не буду. Но скажу, что офицерам категорически запрещалось обременять подчиненных поручениями, не связанными с интересами службы, а солдатам разрешалось просто не выполнять таких поручений (например, строить генералам дачи). «Команда офицерская более не распространяется над солдатами, токмо сколько Его Величества и его Государства польза требует. А что к Его Величества службе не касается, то и должность солдатская того не требует чинить» (артикул 53). «Такой ради причины, никто как вышний, так и нижний Офицер, да не дерзает своих солдат к своей партикулярной службе и пользе, хотя с платежом, или без платежа, на трудную и тяжкую работу принуждать» (артикул 54).
Офицерам запрещалось беспричинно рукоприкладствовать. И не просто запрещалось, виновные в этом предавались военному суду.
Такие вот, суровые нравы устанавливал Петр Алексеевич в своей армии. Не сразу установил, конечно.
…Перенесемся снова к наполеоновским войнам (когда в русской армии ещё продолжал действовать «жестокий и бесчеловечный» Артикул воинский Петра I). Итак, в 1812 году Москва была сожжена и разграблена «культурными» французами и другими европейцами, служившими в наполеоновской армии. В Соборе Василия Блаженного они устроили скотобойню, а Кремль, уходя из Москвы, Наполеон приказал взорвать. Но в 1814 году «русские варвары» вместе со своими союзниками пришли в Париж с ответным визитом. Австрийцы расположились в южном секторе французской столицы, пруссаки – в восточном, а русские – северном. Штаб русской комендатуры находился в предместье Парижа – Сен-Дени.
И вот, в 1818 году, когда наши войска покидали Францию, жители Сен-Дени поднесли военному коменданту генералу Нарышкину благодарственный адрес за исключительно гуманное отношение русского корпуса к местному населению. Другие оккупанты таких адресов не получили. Может быть, потому что на них не распространялось действие Артикула воинского…
Впрочем, я, кажется, отвлекся. Вернёмся обратно в 1704 год. Тогда после взятия Нарвы главные силы русской армии вслед за Карлом XII отправились в Польшу, где в это время творилось чёрт знает что.