Эпизод 22. Продолжение книги "Я Шаганов по Москве".
Вот ведь какая история некрасивая приключилась-то, и всё на голом месте. И поделом мне! Не зря Матвиенко однажды, шутя, сказал: «Александр, тебя точно когда-нибудь встретят в тёмном подъезде за песни, у которых несколько исполнителей».
Во Дворце Молодежи на «Фрунзенской» проходил какой-то концертик дневной. Ничего особенного. Начинающий Серёжа Чумаков выступал перед сверстниками в фойе на танцполе, ему дружно аплодировали. Песня «Не обижай, жених» набирала заслуженные обороты своей популярности.
А в звукозаписывающую студию этого прекрасного здания за какой-то надобностью в эти же часы приехала – ни больше, ни меньше – Алла Борисовна. И режиссер Гриша Кропивский подошел ко мне, счастливый от такого нежданного визита, и говорит:
– Саш, поднимемся в студию, о тебе спрашивают.
Но светиться радостью, как Гриша, у меня не было настроения. У Сергея Челобанова в репертуаре на днях появилась песня с этими же стихами. А почему? А потому что я своей рукой написал их по просьбе Аллы Борисовны на листочках из какого-то кондуита у неё на квартире. Правда, без припева. Новый припев был сооружен неведомо кем, и песня уже стала называться «Болван».
Болваном в те минуты чувствовал себя я сам. Но, оставляя эти стихи на рояле в доме певицы, я никак не думал, что они так быстро обрастут ещё одной мелодией. Одним словом, череда недопониманий привела к тому, что…
– Саша, ну как же так получилось? Уж от кого, от кого, но от тебя я такого не ожидала. Вначале ты отдаёшь нам песню, а потом твой Чумаков её поёт. В моей жизни это второй такой случай. Так же, как ты, поступил однажды Слава, и песен композитора Добрынина после этого я не пою. Что же нам теперь делать?
И все присутствующие немалым числом укоризненно закачали головой, и тишина повисла в замкнутом пространстве. Только кондиционер что-то нашептывал.
– Конечно, нехорошо получилось, – я состроил подобающую трагедийности момента физиономию и промямлил:
– А может быть, пускай у них у обоих будет в программе по такой песне?
– Да, теперь уж ничего не остаётся, но лучше бы, если Чумаков её пореже исполнял, – улыбнулась певица, сама понимая, что такое вряд ли возможно.
Вообще, люди такого полёта одной улыбкой могут перевернуть ситуацию. Все сразу тоже заулыбались, и снова стало всем легко, и шампанское вовремя откупорилось. И тут кто-то заводит в дверь Чумакова. Прямо со сцены, не отдышался ещё. И воспитательная беседа, правда, более расслабленная, возобновляется. А Чумаков нет, чтоб промолчать вдруг заявляет:
– А вы знаете, Алла Борисовна, что эта песня «Не обижай, жених» самая лучшая из тех, что мы записали!
Далее в повествовании напишем так: «Занавес».
Я очень расстроился. Заехал к Шульгину на «Пролетарскую». В «Улочках московских» его адрес тогдашний обозначен как «тихие Дубровские», на самом деле, совсем не тихие. В его холостяцкой квартире зажигалось по поводу и без оного. И уже глубоко за полночь, что тоже нехорошо, я позвонил на Тверскую.
– Не переживай, – ответили мне, – молодец, что позвонил, хотя и поздно уже, какой сейчас час? А за молодого исполнителя ты ответственный – с тебя и спрос, причем не только в этой жизни… А в декабре встретимся на Рождественских…
Я же говорю – люди такого полета меняют ситуацию одной фразой. И в душной летней ночи показалось мне на секунду-другую, пошел снежок.
И действительно пел Чумаков песню «На Тверской» спустя полгода в «Олимпийском», а мне было замечено:
– Серёже нужно поменять сценическую рубашку. Вместо неё – пиджак и светлая водолазка. И песня «Гадюка» не совсем в его амплуа, лучше бы ты тогда отдал её Челобанову. Кстати, и счёт стал бы 1:1.
«В этом случае он стал бы 2:0», – подумал я и благоразумно промолчал.
А вам когда-нибудь звонили домой великие?
Саня Ухов, мой товарищ еще по футбольной юности, заехал в гости. И не один, а со своими подружками. Похвастаться приятелем-поэтишкой. В доме молодого популярного песенника суетно звонил телефон. Я говорю одной из девчонок:
– Вот ты – поближе к аппарату, поднимай трубку, отвечай, что меня нет дома, но спрашивай, кто звонит.
Она так и делает и вдруг беглым движением передаёт, ничего не говоря, телефон мне – в глазах окончательное удивление.
– Да...
– Алло, Саша? Здравствуй, это Пугачёва.
– Здравствуйте, Алла Борисовна, – я прям был огорошен.
– Ты где?
– Я дома…
– Я понимаю, что ты дома. Дом твой – где? Мы песню записали, долго тебе ехать на Тверскую?
Ухов и его подружки обомлели. «Ни фига себе», – думают: «Вот это да!»
А я спешно переодеваюсь и этак по-хлестаковски говорю:
– Друзья мои, сами понимаете, куда я направляюсь сию минуту. Ждите. Послушайте музыку, посмотрите видео… Максимум через полтора часа я снова ваш.
По дороге думаю, что за песня, почему такая спешность и вообще по какому случаю соизволили набрать мой невесть откуда узнанный номерок. А у подъезда на Маяковке водитель певицы Анатолий Федорович, здороваясь, тоже озадачивает:
– Хорошая песня, Саша, всю ночь они писали, хорошая песня…
Общее помутнение рассудка – не иначе!
Звоню в дверь, открывают. Из комнаты доносится звук магнитофона и меня прям на пороге спрашивают:
– Это твои стихи?
– Мои, а что?..
Оказывается, Челобанов случайно нашел клавир этой песни. «Кристиан» называется. Записали. У композитора Окорокова Виталика только утром выяснили, кто же автор слов.
И за обедом по такому поводу счастливому стихотворцу было сказано:
– Ну вот, теперь ты, Саша, станешь по-настоящему популярным.
Обратно домой на Новокузьминскую вернулся я поздно. Ухов со спутницами заждались.
– Чего так долго? Сидим, ждём тебя.
– Понимать должны, откуда я прибыл, – ответил я им с интонацией того же персонажа Николай Васильевича.