1946 год. Мой прадед, Царство Ему Небесное, жил в деревне. А точнее, в самой чаще Сибирской тайги. Шел период восстановления страны от последствий ВОВ. Поэтому мой прадед не скучал. От Новосибирска до деревни мотался каждый день. И как-то раз, в весенний вечер, мой прадед сидел на крылечке и курил. Сидел себе, никого не трогал, да тут возня в кустах напротив. Присматривается, да не видно ничего, на улице сумерки, и фиг чего можно рассмотреть. Плюнул, докурил, да домой воротился. Заходит, а вслед за ним такой сильный сквозняк ворвался, что висевшие шторки на печке чуть ли не в трубочку скрутились. Прадед от такого офигел, даже перекрестился, дверь закрыл и стоит на пороге.
Стоит, а самому как-то тяжко стало, будто на шею кто-то сел. И тут шторки на печке как взлетят, как затанцуют, словно кто-то усиленно хочет их сорвать. Прадед опешил, молиться стал, креститься, и тут как кто-то заорет басом из его спальни:
- Пошел вон!
Вылетел дедуля мой из дома. как пуля, да к бывшему батюшке прямым ходом. Бывший батюшка представлял из себя пьяную, опухшую морду. После того как большевики церковь разграбили и по кирпичикам разобрали, а его пинками погнали из священнослужителей, он заслужил репутацию пьяньчуги. Жалкая судьба. Но, все же, он был священником.
Дед к его дому добрался, да давай колотить в дверь. Открыл ему священник и поддатым голосом поинтересовался, что ему, мол, надо. Дед описал ему ситуацию:
- У меня чертовщина, батюшка! Выгнала из дома, не пускает.
Посмотрев на деда около полминуты, пьяный священник скрылся за дверью, а через минуту выше уже с иконой и святой водой. Дед удивился:
- Откуда у тебя икона? Их же все растащили! - Священник что-то пробурчал и прямым ходом к дому деда.
Подходят к его дому, а снаружи слышится, как там что-то громится, ломается, швыряется. Заходят, а там сущий бедлам. Печка исцарапанна, мебель вдребезги, ковер на стенке клочками свисал с нее, двери все нараспашку, зеркала побиты, люстра покоилась на полу, словно поверженный зверь. Видя это, дед побледнел, а этот пьяный священник начал горланить молитву, размахивая своей кистью, обрызгивая каждый угол. Что тут началось!
Сначала была тишина, а потом сломанный стул вдруг взлетел сам по себе и тут же метнулся в сторону священника. Как будто его кто-то швырнул. Священник отскочил и стул прямо в окно. Стекла посыпались, некоторые прямо на деда. А священник себе с невозмутимым видом дальше горланит молитву и дальше брызгает углы. Из коридора басом заорали:
- Сволочь ты конченная! Что ж ты со мной делаешь? Закрой свой рот, скотина!
А он дальше читает и брызгает святой водой. Тут такой вздох раздался, будто умирает кто-то, и дверь выбило входную, ветер поднялся и на выход устремился. Поддатый священник закончил горланить и обратился к деду:
- Все, выгнали нечисть поганую.
- Спасибо тебе, батюшка, все, что угодно проси!
- Бутылку самогона - и в расчете.
Потом дед убирал всё разрушение, которое было по вине этой черной силы, целую неделю. И, блин, после такой истории меньше всего хочется быть уверенным, что потустороннего мира не существует. Вот такие дела. Благодарю за внимание.
Проклятие сибирской ведуньи
(рассказ следователя, бывшего сотрудника одного из следственных отделов Главного следственного управления при прокуратуре Москвы)
Мертвую Машу нашли в столичном лесопарке собачники. И нашли как-то странно — 20-летняя студентка одного из столичных вузов, красавица-отличница, считалась пропавшей без вести больше десяти дней. Однажды она просто не вернулась с занятий в общежитие. На следующий день в деканат позвонили ее родители, встревоженные молчанием дочери, после чего, от греха подальше, деканат заявил в милицию. Розыск шел ни шатко ни валко — мало ли где могут загулять студентки. Но однажды в разгар рабочего дня в дежурную часть позвонил мужчина и сказал, что нашел труп...
Опознали ее быстро — по длинной косе и одежде. Сумку с учебниками и документами не нашли, но приметы в розыскном листе совпали. Одного из однокурсников отправили в морг, и он с уверенностью сказал: Мария. Судебные медики еще на месте происшествия сказали, что девушку изнасиловали и несколько минут спустя зарезали. Под ее ногтями была чужая кровь — убийцу она поцарапала. Ну и деталь — до этого нападения Маша была невинной…
Сообщили родственникам, проживавшим… ну, скажем так, далеко за Уралом. И Машины мама с папой приехали в Москву, захватив с собой бабушку Наталью Сергеевну. Помню ее как сейчас: в возрасте за 70 она выглядела максимум на 45 — высокая, стройная, с ярко-белыми зубами, пронзительными голубыми глазами и длинной толстой косой, обернутой вокруг головы. Кстати, выглядела моложе своих 50 и ее дочь — мать погибшей.
Ехали они почти трое суток на поезде, и за это время оперативники уголовного розыска уже установили подозреваемого. Местный житель, 19-летний Николай, физически крепкий, хитрый и расчетливый, постоянно попадал в поле зрения милиции, но на серьезных преступлениях не попадался.
То его видели там, где сожгли машину, то замечали возле дома, из которого украли деньги, то в больницу попадали местные пацаны, а у Коли костяшки пальцев в кровь сбиты... Но прямых показаний на него никто не давал, а сам он утверждал, что был совсем в другом месте. Кстати, подруги у Николая менялись очень часто, но ни одна по поводу расставания не плакала.
Собственно, как позже выяснилось, в компании друзей Николай как-то обмолвился, что силой девку взять несложно — они в ступор впадают и покладистыми становятся. Тут главное, чтобы она не заложила, и способ есть один, лично им испробованный. Тон, которым он это говорил, покоробил всех, и об этих словах в итоге быстро узнал местный опер.
К Коле стали присматриваться, но начальник грохнул кулаком по столу и приказал: задерживайте. Куда деваться — задержали. Стали осматривать — и на груди, спине и боках задержанного обнаружили поджившие царапины, причем много. Похоже, получил их Николай примерно тогда, когда Маша погибла. Сам он следы объяснил страстными ночами со случайной знакомой, которая позже исчезла из его жизни. Ищите, мол, я ничего про нее не знаю, кроме того, что дружит она с одним из ваших ментовских генералов — якобы случайно обмолвилась.
Поди, что называется, проверь. Ножа у Николая не нашли, хотя знакомые видели у него некое подобие финки. Одежды дома много, но в какой он мог насиловать — непонятно. Ну, а грунт на ботинках — так он тем лесопарком часто ходил, и доказательством это не является. Стали Николая допрашивать, несколько часов работали — не колется. Требует, чтобы его версию проверяли.
И тут родители Машеньки и та самая Наталья Сергеевна приехала к следователю получать разрешение на захоронение — без него тело из морга не выдают. Следователь выставил адвоката и Николая из кабинета в коридор, сам начал бумаги заполнять. И хотя не принято допрашивать до похорон, решил он и родителей Маши допросить — из другого города их не вызовешь, а поручать местным следователям такое дело — много времени уйдет.
Да только допрашивать надо маму и папу, а бабушка вроде и не при чем, и Наталье Сергеевне в коридоре подождать предложили. Она вроде согласилась, встала со стула — и вдруг спросила: нашли душегуба-то? И вроде как вопрос, а прозвучал как утверждение. Следователь потом в бумагах написал, что ответ дал однозначный: ищем. Но в приватных беседах сознался — черт его за язык потянул, честно ответил: подозреваемый есть, но отрицает все. Экспертизу ждать будем — может, чего и срастется… Вон он, в коридоре с адвокатом беседует.
Наталья Сергеевна в коридор вышла и прямо от дверей на Николая смотрит. А тот в коридоре наручниками к батарее пристегнутый стоит, рядом адвокат, а чуть в стороне — опер, который задержанного доставил… «Понимаешь, она на него просто смотрит, а он вдруг на нее как зыркнул и нагло так спрашивает: "Чего уставилась?" Она молчит, а он вроде как продолжает: "Не я это, слышишь? Менты на меня вешают, а я не при делах". Она все равно молчит, а он ей: "Мало ли кто что говорит". То есть у всех полное впечатление, что они беседуют, но она-то молчит, даже губы не двигаются», — вспоминал потом оперативник.
И ведь что удивительно — камера в коридоре была, записи потом просматривали: так и есть. Она стоит и молчит, а у него явно губы шевелятся. Отошла Наталья Сергеевна в сторону, к другому кабинету, присела там и сидит, ждет. Только вдруг Николай в лице как-то поменялся, словно все мышцы омертвели. И совсем другим тоном говорит вдруг оперативнику: «Слышь, мне приспичило, в туалет отведи».
Его отстегнули, в туалет отвели. Там и оставили. А когда он попросил прикрыть дверь, опер убедился, что окно закрыто, решетки стоят — и вышел. Правда, дождался, пока Николай штаны снимет, и руку ему одну пристегнул к петле в кабинке…
Его там и нашли спустя буквально пять минут. Он еще жив был, но уже без сознания. Скорая приехала, в больницу его отвезла, и там он часа через полтора умер. Он себе в той кабинке вены на руках перегрыз. Перегрыз — это для протокола, по сути он себе руки до кости разодрал. У него свое же мясо в зубах клочьями застряло…
Скандал был большой. Врачи скорой сначала решили, что пациента собаками затравили. Всех спасла запись той самой камеры: видно на ней, что Николай на своих ногах в туалет идет и что никто с ним туда не заходит. И Наталья Сергеевна в кресле спокойно сидит. Только когда суета началась — встала, в туалет заглянула, даже не заходя туда, и в кабинет к следователю зашла. Своих забрала — и ушли они.
Уже посмертная генетическая экспертиза показала: под ногтями Маши действительно были кожа и кровь Николая. Никто не мог понять одного: Николай в туалете не издал ни звука, а врачи говорили, что он грыз себе нервные узлы, боль должна была быть адской. Причиной его смерти как раз и стал комбинированный болевой и геморрагический (от кровопотери) шок...
Потом уже, года через полтора, один из оперов, занимавшихся Николаем, с одногруппницей Маши роман закрутил. И она как-то ему призналась: Машу все любили и знали потому, что она кровь могла остановить заговором, боль головную снять, по женским проблемам хорошо помогала: руками поводит, что-то пошепчет, пять минут — и все проходит. Когда ее спрашивали, как она так может, отвечала: бабушка мне передала, у нас в Сибири без этого нельзя.
И парни за ней пытались ухаживать, но она никого к себе не допускала. Именно так — не допускала. Они вроде и рады бы, но с какого-то момента прикоснуться к ней просто не могли. Будто скафандр был надет на ней...