Уважаемые читатели. Сегодня я публикую последний отрывок жизнеописания моего деда, Харина Алексея Ионовича, написанного для нас, его детей и внуков.
Начало
Долго бедная ждала вызова, но потом как-то в первых числах февраля 1953 года и говорит мне: «Бабы говорят – не «сделано ли мне?» Сходи, будь добрый, где-то за селом Суной есть деревня, там живет такая-то бабушка, очень много знает и прежде, чем идти, сходи в райисполком, там найди конюха и расспроси его, он тебе расскажет, куда идти и где найти эту бабушку».
Я сходил, нашел конюха, расспросил его во всех подробностях и в 2 часа утра тронулся в путь, прихватив при этом продуктов и материала на платье, ранее купленное Клавой. Пришел в село Коса, потом на Блиновскую, потом в село Суна, где я позавтракал и пообедал. Расспросил дорогу до этой деревни, она оказалась в 10-15 километрах от Суны. Дорога где лошадиная, где по лыжне – тропка, насилу добрался до этой деревеньки и пришел безошибочно по адресу, т.к. конюх мне рассказал все подробно, куда мне нужно. Я попросился ночевать, меня, конечно, пустили. Ноги были, как не мои – разулся и залез на печку. У «бабушки» были 2 дочери – невесты, одна ушла куда-то, а вторую она послала за четвертинкой водки, хотя об этом я ее не просил.
Когда мы остались вдвоем, я объяснился, зачем пришел. Она мне сказала: «Принес ли крестик?» Я ответил: «Принес». До этого Клава носила крестик на шее дня три, четыре. К этому времени дочь ее принесла водки. Бабушка нашла рюмочку и подала мне со словами: «На, выпей, устал ведь». Я выпил и уснул. Утром проснулся я рано, бабушка стоит на коленочках у лавки, на лавке ковш с водой и она смотрит в воду и что-то нашептывает. Потом услыхала, что я проснулся и спросила: «Что не спишь? Рано еще вставать» Но я говорю: «Надо домой идти и прийти пораньше».
Спросил ее, что и как, она ответила: «Кровь остановлена» и дала мне 2 пакетика с солью.
- Вот это как придешь, разведи в теплой воде, дай ей выпить, а второй разведи и ополосни ее – обкани.
- Ладно – сказал я.
Она еще налила мне рюмочку винца, я выпил, сколь-то подзакусил, оделся, развязал кошель, достал отрез на платье и подал бабушке. Она долго отказывалась и так и не взяла в руки, я его положил на стол. Достал деньги и хотел отдать за водку. Но она замахала руками и категорически отказалась взять их.
Вечером я был дома, почти обезноженный. Когда я зашел в избу, Клава сидела и пила чай с сушками, увидела меня и заплакала.
- Зря тебя я послала туда, в такую даль, бабы говорят километров 45-50 будет.
45-50 может и не будет, но 40 наверное будет.
Проделав все наставления бабушки ей день на 2-3 стало еще тяжелей. Наверно от выпитой соли.
Я вызвал на дом врача. Когда она пришла, осмотрела, то предложила поехать ложиться в больницу, но Клава согласилась при условии, что ей разрешат пользоваться своим стеганным одеялом, врач согласилась. Вскоре, после ухода врача (врачи по вызову ходили пешком, транспорта не было), пришла санитарная лошадь, запряженная в сани-розвальни,без единой сенинки и соломинки.
Клава одевшись и укутавшись в одеяло, в последний раз сама вышла из дома.
В больницу ее увели под руки, а одеяло оставили мне. Ей сказали: «Мы тебе дадим хорошее одеяло». Она просила прийти к ней через 2 дня.
Через два дня я пришел в больницу, это было 16.02.1953 года. Меня няни раздевают, дают халат, тапочки и торопят – «Иди скорее, жена ждет». Я почувствовал неладное. Пришел в палату, Клава на меня с упреком: «Что ты долго не идешь – ведь умираю! Как коротка жизнь – всего 31 год!»
- Слушай, Алексей, умру – сделай мне гроб на точеных ножках, окрась голубой краской, обшивать красной материей не надо, похорони меня в Богородске. Не бросай моих отца и мать, жалей детей, женись, на ком хочешь, да еще принеси мне хоть маленько лимона! Что я тебе сказала, если ты захочешь – все сделаешь, я тебя знаю, да скажи врачам, чтобы меня не резали, они и так знают, чем я болела. За лимоном сходи в железнодорожный буфет, там, наверное, лимоны есть».
Я говорю: «Схожу сейчас», но медсестра встретила меня с ¼ части лимона или апельсина, который я взял и положил ей в рот и сказал, что нашли лимон здесь. Она взяла в рот этот лимон, повернулась на правый бок, положив правую руку под голову и затихла.
Врачи мне сказали, чтобы я не уходил и подождал часа полтора, что я и сделал.
Потом подошла ко мне медсестра и сказала, что пора выносить умершую в морг.
Когда я зашел в палату, Клава лежала на носилках, кверху лицом, закрытая простыней. Я открыл простынь, Клава лежала с закрытыми глазами, не похожая на умершую т.к. почти нисколь не похудела. Мы ее вынесли в морг, это было где-то 12 часов ночи 16 февраля 1953 года.
Я не плакал, не жалел, а был какой-то пустой-обездоленный. Из больницы я зашел к Машковцевым Александру Игнатьевичу и Тасе и сказал, что умерла Клава и попросил прийти после обеда к нам т.к. я к этому времени привезу Клаву домой. Потом пошел на почту и дал телеграммы – домой сестре Марфе и Сергею Климентьевичу (папе Клавы), чтобы ехали к нам по такому случаю.
С почты пришел домой, истопил печь, принес воды, а потом пошел заказывать гроб и просить лошадь. К обеду умершую привез домой, с Тасей обмыли тело. Я к вечеру привез готовый гроб окрашенный и с точеными ножками – спасибо Михаилу Филипповичу Чернышеву, который умел токарное дело по дереву – он и выточил ножки.
Ночевал я с 17 на 18 февраля с Просвириным Андрианом Карповичем, а утром пошел в садик за Николаем. Он уже был большой, 6-7 лет. 16 февраля я позвонил из больницы, чтобы его задержали ночевать в садике, его одели и мы пошли к дому молча, потом он спрашивает: «Как мама-то?»
- Умела мама!
У него ножонки подкосились и он повалился и заплакал. Я взял его на руки и мы пришли домой, где уже лежала в гробу покойница.
К вечеру приехали Сергей Климентьевич и сестра Марфа. На второй день, 19 февраля, уложив гроб в сани, я так его заделал сеном, что незаметно, гроб тут или просто что-то другое. Марфа осталась домовничать.
21 февраля состоялись похороны. Похоронили на старом кладбище, где уже теперь не хоронят и запустела ни одна её могилка, что пожалуй не скоро сыщешь.
Разговоров о смерти было немало и особенно, что она при постройке избы тяжело поднимала и надсадилась.
Правда мы с ней дом-срубы сложили вдвоем, но после этого прошло 4 месяца, как она заболела. Я знал людей, которые вообще не занимались физическим трудом, а помирали от гипотрофического цирроза печени, да и я спрашивал Марии Андреевны, от чего может быть такая болезнь. Она ответила: «Трудно сказать».
Вот и вся моя биография жизни, прожитой с 1917 по 1953 год, 21 февраля.
Дальнейшая жизнь протекает при ваших, дети мои, глазах и писать не имеет смысла.
27 февраля 1976 года А. Харин
Продолжение
