Застигнутая врасплох шутливым вопросом Ивана Якушкина: "Кого же вы все таки любите больше, Бога или мужа, она, воспитанная в православной семье, маленькая и романтичная, тоненькая "графинечка Чернышева", ответила, не смутясь и не сомневаясь: "Бог мне простит, но все же Никитушку я люблю более него!"
Если вдуматься, в таком ответе никакого смутьянства нет и не значилось, и не задумывалось.
Просто любовь была для нее всегда основою всего, тем чувством, что руководило и душою, и разумом, как это ни странно звучит, может быть.
Что поражает в ней, прожившей на свете всего то тридцать семь с небольшим, оставившей после себя горстку писем, похожих иногда на романтически бессвязный бред к любимому, которого она вознесла в неведомые облака.. Или, скорее уж, на недосягаемый пьедестал, откуда он смотрелся вовсе не как полубезумец или блаженный, а как строгий законодатель, ученый - схимник, рыцарь без страха и упрека. Никита Муравьев, дворянин, мятежный смутьян, едва избежавший казни…
Странно думаю, как они сочетали в себе все это: рыцарство, и полубезумное хладнокровие, непреклонность, романтичность, готовность перенести и сырость казематов и публичную казнь, и площадные оскорбления, и нескромность жадных цензоров, читающих их письма. Заглядывающих в их настоящую, частную, сокровенную жизнь… Как они могли перенести этот разлом смертельный, когда их, прежде блестящих дворян, завсегдатаев салонов, балов или, напротив, ученых кабинетов и библиотек, вдруг враз объявляли врагами Кесаря и государства, смутьянами и якобинцами. И напрочь забывали в Нерчинских рудниках, на Петровском заводе, в кавказских скалах или вовсе - в каземате Петропавловки? Как они смогли перенести этот инфернальный переход из одной жизни в другую?!
Им помогало, может быть ,и то, что рядом с ними незримо были такие ангелы от мира сего, как Александрина Муравьева, хрупкое создание с пепельными кудрями, нежным овалом лица, правда, несколько широкая в кости, немного напоминавшая романтически восторженную немецкую принцессу, ставшую императрицею в декабре того самого 1825 года.
Они были схожи меж собою, быть может, лишь вначале. Но потом императрица, по большому счету, так и осталась "романтичной птичкою в золоченой клетке" ( Могла прыгать через веревочку, наперегонки с Долли Фикельмон в тридцать с лишком лет!) а пепельнокудрый ангел, назвавший первые годы своего брака с Никитою Муравьевым "жизнью в раю", постепенно стал светом и утешителем не только для своей маленькой семьи, но и "матерью всех заключенных" в пустыне сибирской…
Разыскала в сети несколько писем, вернее, обрывков писем Александры Григорьевны к мужу и его ответы.
Вот они:
" «Mon cher ami Nikita, слов моих недостанет писать, каким счастьем для души моей стало твое письмо. Мне ничего не надо более, кроме как знать, что ты жив и здоров. Письмо твое получив, читаю его с начала до самого конца и вновь с начала. Не должно мне писать такого, но разлука с тобой так тяжела для души моей, что я плачу беспрестанно и, если б не милая наша матушка, давно бы я сделалась больною. Она же окружает меня всяческой заботою. По положению моему запретила она мне поститься, но в воскресенье возила меня в Екатерининскую церковь, где причастились мы святых таинств. На другой день взялась я Библию читать, но слов не нашла, что б созвучны были душе моей. Прошу меня, ангел мой, укажи мне те строки, в коих находишь ты утешение. Там же найду его и я.
Прими любовь мою, маменькино благословение и молитвы наши.
Остаюсь со всей любовью моей
жена твоя А. Муравьева»
Никита Муравьев — жене (разрешенное)
«Ma cher ami Alexandrine!
Тысячу раз благодарю тебя за твое письмо и за твою любовь ко мне.
Молю тебя, не изнуряй свою душу и свое тело слезами! Знай, что хотя телесно мы разлучены, мысли мои с тобою непрестанно, и нежный образ твой постоянно у меня перед глазами. Я очень виноват перед тобой, что не могу в эти дни быть рядом, прошу не усугубляй вины моей лишними терзаниями!
Единственное, что могу я сейчас для тебя сделать — это писать тебе и напоминать о необходимости заботиться о своем здоровье. Пожалуйста, займи себя, что бы не оставлять времени слезам. Гуляй, если будет погода, играй с детьми, беседуй с матушкой.
Я очень рад, что вы ходили в церковь. Передай матушке мою благодарность за ее заботу о тебе.
В Библии, я думаю, тебе утешительны будут Псалмы царя Давида. Я тоже буду перечитывать их и представлять, что мы совместно читаем эти строки.
Верю, что милость Божья не оставит нас, не смотря на всю тяжесть моей вины.
Твой любящий муж Никита.»
Александра Муравьева — мужу (разрешенное)
«Nikita, mon cher ami, молчание твое меня смущает. Или ты не рад появлению дочери? Но то не моя вина, все в воле Божьей, один Господь решает, какого человека готов отправить он в мир бренный.
Маменька говорит, что писала тебе немедля о благополучном моем разрешении. Получил ли ты записку ее? Или силы, которые держат нас разделенными, решили еще больше отяготить душу мою?
От молчания твоего сделалась я больно, и, как не утешала меня добрая твоя маминька, не могу я об ином думать, кроме как о судьбе твоей. Или, может быть, судьба твоя уже определена и ужасна, а родные скрывают ее по слабости моей?
Многие, кто приезжают поздравить меня, молчанием обходят ваше состояние. Другие же, таясь меня, меж собой говорят, что Государь уже решил приговорить смерти всех, кто сей день в крепости состоит. Одна только мысль об исходе таком делает меня мертвою. Молю тебя скажи мне все как есть, нет ничего хуже, чем неведение о судьбе того, кого мы дарим любовью.
Остаюсь в смятении
любящая тебя жена твоя
Alexandrine.»
Никита Муравьев — жене (разрешенное)
«Alexandrine, mon ami, письмо твое принесло мне счастливейшее известие! Оно успело раньше письма моей матушки, и только этим объясняется то, что до сих пор я не поздравил тебя! Целую маленькую Лизаньку и передай ей, что папа уже любит ее всем сердцем!
Я был бы вполне счастлив, если б не беспокойство о твоем здоровье. Прошу тебя, заботься о себе, исполняй предписания господина Сутгофа. Не пиши мне много, довольно пары слов, чтоб я знал, что вы благополучны.
Не надо попусту изводить себя мыслями о нашей участи. Уповай на милость Божью и справедливость Государя нашего и будь готова твердо встретить любой исход. Что до меня, то я благодарен Провидению за то, что оно одарило меня твоей любовью. Если Государю будет угодно сохранить мне жизнь, я всю ее посвящу заботе о тебе и наших детках.
Прости за сумбурное письмо, в голове моей мешаются радость от известия о рождении дочери и тревога о твоем здоровье. Да охранит тебя Пресвятая Дева!
Люблю тебя всей душой,
твой Nikita»…
***
На этих восторженных и немного сумбурных, горьких и отчаянных письмах лежит какой то романтический отсвет или вернее, свет негасимый от костра их сердец, душ, их восхитительно, волшебно романтических голов, "с мозгами немного набекрень" - это подлинные слова Александры Григорьевны о себе. Я не придумываю.
Всего то от "милой Александрин" и осталось, что считанные тридцать два письма к родным из Сибири. Но она же еще писала и для других, и многие приветы родным от Бестужева, Якушкина, Чернышова и остальных узников написаны ее рукою… Следы изящного и теплого ума, сердца сострадательного, тщательной аккуратности, бережности, вс отчетливое видно в линиях этого почерка.
А про неугасимую лампаду на ее могиле писать не стану. Чтобы меня тоже не обвинили в излишней восторженности и романтизме.
Лампадка и горит то, наверное, по сию пору потому, что Александра Григорьевна своею душою и руками воскрешала забытых, заживо умерших для их встречи с родными. Хотя бы и в словах. Встреча длилась всего то два - три листочка. Пока читали…
Лампада горит вторую сотню лет. Или третью? Сбилась со счета. Века кажутся Вечностью для памяти. Вполне заслуженной.