Где Вы теперь и с кем,
Кто хочет быть судьей,
Кто помнит все имена?
В.Цой «Генерал».
17 июля 1941 года. Беларусь.
Полусонная вторая половина дня пробудилась от выстрелов винтовок. Прогремел один залп, за ним второй, третий. Немецкие солдаты, еще не до конца привыкшие к запаху пороха, стояли полукругом и склонили головы. Кто-то зажимал в руках кепку, кто-то держал каску, кто-то остался в головном уборе, а кто-то курил украдкой. Наполненный духотой июльский ветер освежал головы солдат, пока они провожали погибших сослуживцев. Рядом жужжала бронетехника и грузовики, готовые продолжить путь. За техникой стояли немногочисленные жители из Сокольников, собранные как из самой деревни, так и её окрестностей: сараев, подвалов и оврага около лесополосы. Немецкая пехота окружила их и была готова применить оружие в любой подозрительной ситуации.
Обер-лейтенант дал команду, и солдаты поставили приклады винтовок на землю. Все замерли.
Каждый молчал и прятал взгляд, так как невольно считал количество березовых крестов, прибитых в спешке и кое-как на свежих могилах. Каждый крест был безымянный. На одних могилах лежали каски, фляги и сигареты, на других нет. Ничего, рассуждали немецкие солдаты, покойники поделятся этим друг с другом. Им больше некуда торопиться и нечего делить.
Каждого невольно посещала мысль, что, возможно, через пару дней, а, может быть даже часов, если не минут -- их точно также же похоронят. Те, что мертвы, уже свое отвоевали. Те кто остались живы знали, что их ждет война, и неизвестно где и когда она закончится. Фюрер говорил что они победа будет еще до нового года. Еще ночью это казалось реальностью.
Фон Легнерман, генерал танковых войск, стоял возле могилы единственного русского солдата и говорил красивую речь. Он рассуждал о мужестве и стойкости, призывал брать с погибшего пример. Желал, чтобы каждый солдат фюрера был именно таким и именно такие солдаты захватят весь мир для Третьего Рейха! В голосе генерала сохранялась энергия, уверенность и четкость фраз. Он умел говорить правильно. Но в продолжительном молчании, которое должно было бы предавать вес сказанному -- чувствовалось сомнение. Полсотни могил, десятки единиц техники были уничтожены единственным противотанковым орудием с одним единственным бойцом… обычным Иваном.
Могила Ивана, в конечном итоге, затерялась на этом кладбище. Ведь крест у русского Ивана был точно такой же, как и у десятков убитых им Гансов. И если бы не дневник немецкого обер-лейтенанта, возможно, подвиг русского солдата остался бы незамеченным. Да и не для заметности русский солдат совершил этот подвиг, не ради славы, не для орденов на молодую грудь. И уж точно не ради признания своего мужества перед противником. А он лишь хотел быть… и навсегда остался обычным парнем двадцати лет из города Орла. Имя ему: Николай Владимирович Сиротинин. Старший сержант артиллерии.
Детство у Николая было сложное, пришлось раньше повзрослеть. На одну единственную зарплату отца-машиниста трех сестер и двух братьев прокормить, одеть было трудно. И вот, окончив 5 классов начальной школы, будущий старший сержант пошел рабочим на завод «Тяжмаш», где производили станки и запасные детали для текстильной промышленности.
Не разбираясь в нюансах творчества Пушкина, не зная о том, кто такой Наполеон и Кутузов, а также правил решения квадратных уравнений, Николай Сиротинин трудился как мог на благо отечества и, конечно, на благо собственной семьи.
Последний раз он видел родных перед призывом в армию. Отца, мать, двух сестер-невест, младшего брата и младшую сестренку. А до возвращения домой оставалось совсем чуть-чуть, каких-то коротких полгода…
Так уж устроен человек, что когда он видит других людей, то сравнивает их с людьми из своего прошлого. Казалось, вот его братик за руку с сестренкой вместе матушкой бегут с авоськами в лес от немцев. Следом за ними идут с чемоданами и барахлом две девушки, в которых сейчас очень сложно заметить молодость. Ссутулившись, идут старики-отцы – несут в мешках пожитки - все самое ценное. Подгоняют своих коз, коров, и прочую живность. Скарб в домах еще оставался, невозможно на себе вынести все. Некоторые жители остались дома, посчитав, что им больше некуда идти.
Одной из таких была бабушка, у которой нашли ночлег Сиротинин со своим старшим офицером, комбатом.
Сиротинин хотел отплатить добром за оказанное добро. Чтобы хоть как-то оплатить ночлег, домашнюю еду, коня, которого они с комбатом будут использовать для отступления в Кричев, и просто по-человечески чем-то помочь -- он заготовил сена для коровы, заколотил сарай, заготовил сена, починил забор, и последнее, что он не успел – это наколотить достаточно дров.
-- Ба. Заколотил сарай. Кто ж тебя просил? И чего его так сильно заколотил?
-- Ничего, бабуль, ты ломом поддень и откроешь. А то немецкий брат придет, живность растолкает.
-- Ха, как же. Да кто ж ему даст! Не такие времена переживали...
Сиротинин промолчал. Он и сам до конца не понимал, какие времена сейчас наступают.
Бабушка встала и с сеней вышла на улицу: и поздороваться, и сразу попрощаться с теми, кто уходил из деревни. Жители словно ручей, пробивающий себе дорогу в любом доступном направлении, разбредались кто куда: одни шли дальше вдоль дороги, другие уходили в лес по тропинкам. Многие покинули деревню раньше, с самых первых дней войны. Хотя даже они не знали, куда именно держать путь.
Сообщение о начале войны ударило как молния, кошмарный грохот которой докатился до мирной деревни Сокольники утром 22 июня. Получив эту тревожную новость, жители продолжили трудиться в поле, поехали в город на рынок, на заработки. Ведь еще вчера все строили планы на будущее, кто-то хотел поехать в город, поступать на учебу, а кто-то дожидался возвращения сына из армии. А теперь нашу родину фашист атакует. Кто такой вообще этот фашист -- люди себе очень смутно представляли…
Что говорить и о саранче немецких самолетов, бомбардировщиков, разведчиков, истребителей… Ежедневно их видели и настолько привыкли, что порой даже не обращали внимания.
Привык к самолетам и Сиротинин. В самый первый день войны бомбардировщики заслонили собой небо и скинули тысячи бомб на воинскую часть Сиротинина. Горели танки, взрывались боеприпасы. Поступали путаные приказы. Одни говорили готовить позицию к обороне, другие приказывали отступать, третьи идти всеми силами в контратаку. Воинские подразделения формировались из тех, кто оказался под рукой. О какой-либо внятной документации и подсчете людей не могло быть и речи. Не было даже списков. Внезапность и сила атаки немцев сыграли свою роковую роль.
Во время авианалета Сиротинин лишился многих своих друзей, а сам получил лишь легкое ранение. Какой же ерундой казалось ему это ранение…
На место погибшего комбата батареи был назначен новый командир, фамилию которого Сиротинин так и не смог запомнить.
Только батарея Сиротинина расквартировалась в деревне Сокольники и заняла позицию, как в дивизию пришел новый приказ об отступлении. Решено было оставить одно орудие и расчет из двух человек для прикрытия отступления основной части в город Кричев. Комбат вызвался первым добровольцем, хотя командование не оценило такой поступок. Вторым вызвался Сиротинин. Были и еще добровольцы, но комдив вернул их обратно в строй.
Комбат накануне вечером еще раз перепроверил орудие. Осмотрелся. Позиция была крайне выгодная. Десяток километров до дороги и идеальный обзор. Плюс небольшая речка как естественная преграда с ближней стороны перед полем пшеницы. Запас из шестидесяти снарядов в небольшом окопе неподалеку... Хватит.
Теперь можно и подготовить способ отступления.
– Конь этот, конечно, упрямый, – говорила бабка.
– До Кричева-то довезет? – уточнял комбат, натирая рукой гриву старенького деревенского коня.
– До Кричевей? Конечно, довезет. Он знает дорогу только до Кричевей и обратно. В какую-то другую сторону идти отказывается. Напрочь. Бесполезно. А будешь бить – встанет, как вкопанный, и будет стоять. Хоть убей дурака. Мой старый увалень приучил его к такому, да и сам был такой же. Только чтобы он ехал, бить его бесполезно, матом на него надо кричать. Лютым. И чем громче, тем быстрее будет бежать… А поле пахать с ним умаешься. Ленивый, что б его…
– Ну поле пахать, – подвел итог комбат. – Нам, скорее всего, не придется…
– Ааа… Знам-знам, мы ваше дело военное… бестолковое. Знам. Может, молочка?
От молока комбат не отказался.
В полночь комбат сменил сослуживца у орудия, и Сиротинин пошел отдыхать к той же бабушке. Но ему не спалось, без дела тоже сидеть не хотелось. В четыре утра стало слишком светло. Мысли лезли всякие.
Одним за другим разваливались головешки дров. Сиротинин ставил новые. Как же ему надоело отступать! Как же ему осточертело бояться! Уже как целый месяц идет война, а Сиротинин ничего кроме отступления и немецких самолётов не видел. Тоже мне вояка…
– Немцы, немцы! – раздался на улице сдавленный крик. Так звучно и при этом так тихо разносились эти слова, будто ветер замер перед бурей. И с какой же силой эти слова звучали в голове. Сейчас Сиротинину эти слова показалось чьей-то насмешкой, чьим-то ночным страхом. Но вскоре послышался гул двигателей и лязг гусениц. Как огромный рой насекомых надвигались немецкая танковая колонна, грузовики и бронетранспортеры.
А под рукой осталось всего-то три головешки. «Нет, надо, – подумал Сиротинин. –Времени хватит. Всего три головешки…»
А с холма уже свистел комбат.
– Сейчас, товарищ комбат, сейчас!
Один удар, второй, третий. Схватив дрова, Сиротинин закинул их в поленницу. Сорвал с забора китель с ремнем и побежал на вершину холма, где находилась огневая позиция.
– А ружье? – окликнула полусонная бабка, выглядывая из окна.
– Ах да, точно! Спасибо, бабуль, – ответил Сиротинин, еще раз вернулся, схватил карабин и со словами «Будь здорова, бабушка», побежал по едва заметной тропинке.
– Храни тебя Господи, – сказала бабушка и перекрестила Сиротинина, исчезнувшего среди пшеницы. Затем, уже закрывая ставни, заметила, что Сиротинин не успел попробовать подготовленного ею свежего молока. Что поделать, потом попробует. Как-нить. А сейчас надо прятаться.
А шум танков становился все громче и четче.
Пазы гусениц сменяли один другой, словно огромный великан перебирал в руках огромные металлические четки. Запах керосина, гул двигателей и разговоры сидевших на броне солдат смешивались в единый гул. Гусеницы наезжали на булыжники и спустя мгновение превращали их в песок...
На въезде в деревню с головного танка слезли солдаты. Быстрой, четкой командой сержант немецкой пехоты распределил их в разные стороны деревни. Немцы побежали к домам, перелезали через ворота, ломали заборы. Они стучали и выбивали окна, закрытые ставни и двери. Приказывали жителям на ломанном русском покинуть свои жилища, а дома предоставить к осмотру.
С бронетехники и грузовиков продолжали спрыгивать солдаты, и точно также, как первый отряд, расходились вдоль шоссе на соседние улицы и закоулки деревни.
Появился мотоцикл с коляской, ловко обгоняя колонну техники и расчищая путь черному легковому автомобилю. На фоне старинной и простой деревни автомобиль казался черной кляксой, что появилась здесь по случайности. Машина остановилась у одного из домов, дверь открылась, и из стильного, элитного и оснащенного по последнему слову комфорта чуда немецкой автомобильной промышленности -- вышел генерал.
Генерал подозвал к себе одного из солдат. Подавив растерянность от появления такого высокопоставленного офицера, тот подошел, получил поручение и скрылся в одном из дворов.
Генерал посмотрел по сторонам, снял фуражку и насладился утренней прохладой. Улыбнулся. Вспомнил времена первой мировой войны, когда еще не было таких танков. Вспомнил, как, будучи обер-лейтенантом, сам сидел в окопе. Вспомнил запах газа, что применяли и той, и с другой стороны. Почему-то именно этот горько сладкий привкус до сих пор оставался во рту... Вспомнил запах пороха, и как день за днем этот запах начинал ему нравиться. Тогда, двадцать лет назад, он стал настолько привычным, что даже в последующие годы относительного мира и процветания Германии, когда Германия стала снова великой!, ему не хватало пороха. Не хватало опасности.
Но теперь все изменилось.
Теперь он стоял во главе целой танковой дивизии. Жуткие орудия убийства, сотни танков, тысячи солдат – и все это повинуется одному лишь единственному слову. Его личному приказу.
Вернулся солдат и предложил генералу кувшин свежего молока. Кивнув головой в знак благодарности, генерал отхлебнул и полил им себе голову. Улыбнулся, молоко оказалось слишком жирным и прилипало к волосам. Спросил фамилию и звание солдата – солдат с готовностью доложил. Генерал похлопал по плечу солдата, который волею судьбы скоро станет сержантом, и вернул кувшин.
– Хай Гитлер! – отрапортовал солдат.
Генерал расправил плечи и, ничего не ответив, оглядел колонну техники, солдат, что вытянулись струной при одном его взгляде. Даже машины, казалось, рычали тише, чтобы не перебивать важные мысли генерала.
Раздалось непонятное эхо. Гулкий, сильный взрыв, – и через секунду снова тишина, как будто ничего и не было.
Колонна бронетехники остановилась.
– Сержант! Старший сержант! – кричал комбат. – Снаряд! Быстро!
Сиротинин только-только добежал до позиции орудия. Пряча взгляд из-за понимания своего опоздания, Сиротинин открыл ящик с боеприпасами, в каждом из которых лежало два снаряда. И таких ящиков тридцать. Целая гора. Стрелять–не перестрелять, думал Сиротинин. Такую прорву боеприпасов на учениях отстреливали всей батареей за пару часов, и Сиротинин очень сомневался, что пригодятся все шестьдесят снарядов.
– Живее, снаряд! – кричал комбат, устанавливая средства наводки в нужное положение, чтобы поразить вторым крайний бронетранспортер немцев, который зазевался и врезался во впереди идущий грузовик с пехотой.
Сиротинин схватил сразу два снаряда. Унести их оба удалось только на несколько метров, уж больно тяжелыми они были. Скинув один, Сиротинин зарядил в уже подготовленное комбатом орудие. Створка орудия открылась, закрылась, выстрел!
Снаряд пронзил тент впередистоящего грузовика с пехотой и взорвался с противоположной стороны дороги.
-- Еще! Снаряд! – кричал комбат, и Сиротинин вернулся к брошенному снаряду и вновь зарядил. Немного доведя орудие, комбат вновь дал залп.
Теперь снаряд угодил прямиком в цель. Бронетранспортер качнулся. Спустя несколько секунд из него повалил дым. Снаряд угодил в двигатель и полностью застопорил его работу. Зажегся керосин. Пламя перекинулось наружу, прилипая к оставшимся на броне солдатам.
Сиротинин, не дожидаясь команды, подготовил новый снаряд. Комбат же лег на бруствер впереди орудия и, посматривая в бинокль, начал делать пометки в своем блокноте. В бинокле комбат заметил вражеского генерала, который руководил запаниковавшими солдатами.
Однако суета среди немцев довольно быстро закончилась. Пехота заняла позицию на противоположной стороне дороги, несколько взводов ушли в лес на разведку. Еще несколько рот делали попытки растащить технику и раненных. Пулеметчики, башни, и орудия танков развернулись в строну холма и начали хаотичный огонь, пытаясь отразить возможную атаку русских.
– Так-так-так, – приговаривал комбат, делая пометки в блокноте. Он выписал наименования техники и через крестики «х» записывал их количество.
Немцы, тем временем, искали способ выйти из пробки на наиболее широких участках дороги. Подцепили сзади подбитый бронетранспортёр и хотели стащить его тросом либо назад, либо вниз – в речку. Подбитый впереди идущий танк также хотели вытолкать всеми средствами вперед, но чудо военной инженерии превратилось в многотонный кусок объятой пламенем стали. В связи с чем остальная колонна немцев представляла теперь для русских тренировочные мишени.
Взволнованный Сиротинин вновь доложил о готовности орудия.
– Огонь по фашисту, товарищ старший сержант!
– Есть, товарищ комбат!
Выстрел!
Снаряд вновь попал в горевший бронетранспортёр, перебил прицепленные от соседнего танка тросы и развернул бронетранспортёр вдоль своей оси. Теперь он стоял поперек дороги, полыхал и полностью загораживал проезд.
– Хорош, молодец! Все, ухо… – сказал, но не успел окончить комбат.
Один из немецких наводчиков заметил блик бинокля на солнце. Затрещали башенные пулеметы, а затем грянул выстрел из танкового орудия.
Немецкий снаряд ворвался в бруствер. Комбата и Сиротинина отбросило назад и засыпало землей. Адский звон в ушах полностью лишил слуха.
Сиротинин поднялся. По привычке побежал к окопу за новым снарядом и только на обратном пути заметил отсутствие комбата. Заметил лишь клочки гимнастерки, что присыпаны землей. В несколько движений откинул ладонями землю и нашел самого комбата. Вся форма офицера была перебита осколками. Перебито осколками и лицо. Офицер был в сознании, и что-то кричал. Сиротинин не слышал что именно, но что-то подсказывало: комбат кричал матом.
Звон в ушах не могли перекричать даже последующие вражеские снаряды, взрывы, пули... Пули чувствовались кожей, как надоедливые мухи.
Комбат продолжал что-то кричать, стараясь подняться самостоятельно и отталкивая сержанта. Но сил оставалось немного и Сиротинину удалось оттащить его к приготовленной для отступления повозке. Привязал комбата к телеге первой попавшейся под руки требухой, и отвязал коня.
– Куда, сука, дурень! – закричал комбат, косясь целым глазом. – Еще, млять, навоюешься!– кричал комбат, и даже полез рукой за пистолетом. Но сил не хватило даже отстегнуть кобуру. – Под трибунал, млять… у меня, сука… пойдешь!
– Товарищ, комбат, я… – кричал и Сиротинин. – Я… карабин на позиции! Никак не могу оставить закрепленное оружие! Вы езжайте, а я тут не долго... Я вас догоню!
И далее дополнил свою тираду первым приходившим в голову матом. Это ободрило коня, и тот помчался быстрее и ловчее. Раненый комбат, прижимая из последних сил планшет, каждую кочку комментировал громкими высказываниями, так что до Кричева он добрался довольно быстро. Погиб ли комбат при Кричеве, сгинул ли в одном из бесконечных сражений – неизвестно. Имя, как и воинское звание офицера, – потеряно в пепле сражений. Хочется надеяться, что он пошел на поправку и дожил до окончания войны. И хочется верить, что имя его однажды восстановится.
Сиротинин же продолжал обстрел вражеской колонны. Шестьдесят боеприпасов, которые раньше казалось, сложно отстрелять одним единственным орудием, были отстрелены за два с половиной часа. За исключением трех снарядов. Сиротинина окружила вражеская пехота, да и то он продолжал отстреливаться из карабина. Живым он не дался.
Останки старшего сержанта были перезахоронены в городе Кричеве в братской могиле, где и установлен именной памятник. Высшей награды Героя Советского Союза Сиротинин не удостоился из-за бюрократических волокит – банально не нашлось ни одной фотокарточки, чтобы подготовить документы.
Бабушка, приютившая сержанта и офицера, несмотря на возраст и испытания смогла пережить войну. Войну смогли пережить и отец, и мать, и сестры, и младший брат Сиротинина. Это и есть – его, и очень многих таких как он, настоящая, бесценная награда.
Генерал Фон Легнерман погиб в битве за Сталинград 3 октября 1942 года прямым попаданием мины на передовой.
А конь отказался везти груз и раненых далее Кричева, пытаясь вернуться обратно в родную деревню Сокольники. Был застрелен по приказу комдива.