Петроград жил второй месяц года в предвкушении больших перемен. Этого все ждали: и во дворцах знати, и в рабочих бараках окраин города, и в солдатских казармах, которые тянулись на кварталы застройки.
Здесь, каждый день, начинался с выкриков мальчишек-продавцов газет. К обеду - начинались стихийные сборы массы недовольного люда, где критиковали власть. А иногда и крушили магазины - для наживы и беспорядков. Смута?!
Гучков смотрел на Коновалова и быстро говорил: «Наши труды по созданию военно-промышленного комитета и ячеек ему содействия на фабриках - не пропали даром. Царь послал на нас сенатскую комиссию, чтобы деньги казенные проверить. А как расходуем? Дай срок, тёзка!»
Он больше распалялся. «Мы дождёмся отъезда Николашки в Ставку. И, тогда, тут такую «кашу заварим», что всем чертям тошно станет!». Достал из ящика наган и положил на стол. Коновалов пощупал пиджак, дабы убедиться: его «браунинг» на месте.
Председатель последней Государственной думы империи Родзянко чистил «кольт». И еле говорил жене, которая вязала, на спицах, в кресле качалке.
«Анечка! Думаешь, что МВД, с Протопоповым, запечатало народ в «Кресты», и этим всё закончится? Поверь! Всё только начинается! У меня, такое предчувствие, что нашей великой империи и осталось жить-то считанные дни».
Жена едва оторвалась от занятия. «Свят, Михаил Владимирович! Ох, каких страхов на любимую супругу нагоняешь. Ну, кто виноват? И что делать?». Тот лишь улыбнулся: «Тебе - в правительство. Вишь, какие великие вопросы задаёшь. Кому?».
Императрица писала супругу. «Ники! В столице такие беспорядки начинаются, а ты сидишь в Могилёве. Надо здесь наводить порядок. И обеспечивать безопасность империи и нашей семьи. Прошу, милый, приезжай же сюда скорее. Мы все ждём тебя!».
Он звонил по телефону и успокаивал. «Моя Аликс! Мне кажется, что сейчас фронтовые дела важнее, чем тыловые. А мы заканчиваем подготовку к весеннему половодью». (Она знала, что так кодируется скорое наступление. И победа союзников России - не позднее лета 1917 года).
Генерал Разумовский курил папиросу в постели. И ещё гладил юную жену по голой ягодице. Она же была третьей. И всё также оставалась восторженной гимназисткой, как и десять лет назад, когда он её высмотрел, в гостях, у родителей. И соблазнил.
Потом понял, что уже надо жениться. Два сына и две дочки были залогом их семьи. А румяная женушка шептала.
«Миронушка! А ведь я опять «затяжелела». Так хочу тебе десять деточек родить. Как моя прабабушка – аж всю женскую душу отвести в детях». Усы генерала коснулись её щеки. «Ладно, Милаша! Эх, и не могу тебе отказать. Думаю, сдюжим, пока есть империя».
В другом конце императорского состава, на запасном пути станции Могилёв, пара тихо пила коньяк, с сыром и с холодным ужином. Полковник Нарочницкий ласкал фельдшера Величко из санитарного состава, который стоял через три эшелона.
«Ларисочка! Ну, даже после наступления, всё сделаю, чтобы твой поезд был недалеко от Ставки. И, пока - мы германца не победим, пока вот и будет наш роман. А я ведь - только с тобой живу!
Вон, коллеги, меняют баб спустя неделю. Благо, тут на войне, есть такая возможность: трахать во все стороны. А я не такой. Порядочный. Только жена - в Москве. И любимая женщина - под боком. Цени!».
А нагая дама, сексуально ела каждую виноградинку из рук любовника. «Ванечка! Каждый день молю БОГА за нас: за империю, за царя, за тебя. Единственного».
