Железнодорожная станция сегодня превратилась в прощальный зал крематория. Ажурные фермы дебаркадера причудливым образом вели диалог с пустыми, синими вагонами, испускавшими бодрящий угольный дым, перемешивающийся с нотами креозота: зал отвечал гулким и долгим эхо на периодическое недовольное шипение тормозной системы вагонов. Вдали пустынные перроны отражали бетонную хмарь в неподвижные, парализованные небеса и уходили куда-то на юг. Когда-то тишина нарушалась нестройным хором сотен человеческих шагов, скрипом тележек, тоскливо-усталым голосом диспетчера, а теперь же единственная доминанта вокзала – это пятидесятигерцовый гул помех из репродукторов на перроне.
Сегодня с самого последнего восьмого пути должен отправиться поезд. В былые времена отправление поезда было многократным, будничным событием, но сегодня больше походило на похоронную процессию. Угольно-чёрный локомотив был украшен венками, сплетёнными из чёрных лент, роз, орхидей и гвоздик. Таким же образом был украшен и единственный тёмно-красный купейный вагон. Ритмичное шипение паровой машины своим ровным мотивом напоминало набат, а чёрный плотный дым из топки локомотива временами отдавал нотами ладана и мирры, окутывая пассажиров и провожающих серебристым туманом. Скорбные свинцовые лица пассажиров контрастировали с цветастыми гримасами провожающих. Лица провожающих при всей своей красочности скорее напоминали античные маски Комедии с их застывшими в каменном параличе улыбками и глазами. Таким же контрастом было и молчание пассажиров на фоне искажённо-рупорного птичьего галдежа провожающих. В 8:20 вечера состав должен был отправиться в путь.
Вдруг из гудящих помехами на ровной ноте «соль» репродукторов раздался искажённый бас священника, начавшего читать заупокойную литию под тяжёлое ворчание вокзального гудка. Паровой набат локомотива оживился ритмичными ударами пыш-пыш-пыш-пыш цилиндров и поршней, испускающими через форсунки густой белый пар на перрон. Тени пассажиров одна за одной растворялись в дверном проёме вагона под возгласы провожающих, кидавших белые лилии, будто камни брусчатки, в спины теней. Стыки рельс под локомотивом заиграли гулкими мерными ударами, подобно большому оркестровому барабану, вторя женскому хору, доносящемуся из репродукторов. Постепенно поезд набирал скорость, оставляя за собой пустой перрон, растворяющийся в белом тумане пара. Будто шахматные фигуры, то слева, то справа проплывали бетонные донжоны многочисленных зданий. Свинцовое небо, окисляясь, становилось всё темнее и темнее, окрашивая траву возле рельс в неестественные зеленовато-бурые тона. Сверкающие нити рельс на фоне гранитного щебня, пересекаясь, перекликались с ажурными фермами покинутого вокзала. На фоне ритмичного ту-дум ту-дум время от времени высоким сопрано поскрипывали колёсные пары единственного вагона, сопровождаемые басовитым аккомпанементом держащих их букс. Вскоре на железнодорожном мосту камерный состав локомотивного оркестра превратился в грозно грохочущий сотней хаотичных голосов чах-чах тум гигантский стальной оркестр, чьё эхо распространялось по поражённым тишиной городским окрестностям.
Внезапно грохот успокоился, и впереди открылась пустынная равнина, покрытая сотнями высохших коричнево-охряных колосьев на фоне буро-зеленоватых болот. Над болотистой степью стелился фосфоресцирующий зеленоватый туман, окутывавший находящееся вдали паровозное кладбище. Ржавые чугунные исполины смотрели на падающий свинцовый потолок сквозь множество трещин и дыр своих котлов, с каждым годом всё больше и больше погружаясь в смолистую болотную почву. Лишённые своих латунных голосов, они вторили эхом проезжающим в неизвестную даль составам. Когда-то давно они стремительно разрезали горизонт бескрайнего зеркала материка своим воинственным многоголосым кличем, а их лёгкие испускали в небо громадные клубы чёрных облаков, состоящих из тысяч невидимых глазу угольных светил, играющих своими отражениями высоко в ультрамариновых небесах. На своих чугунных плечах они вывозили тысячи тонн из кладовых земных недр, которые затем превращались в огромные фабрики жизни, от которых ныне едва ль остались скелеты. Их стальные мускулы двигали кровь в артериях целого мира, давая жизнь самым удалённым уголкам необъятной Евразии, толкая её в неведомое Будущее. Сегодня же они служат молчаливыми надгробиями тому потерянному миру.
Ход колёс стал замедляться, и впереди завиднелась одинокая двухперонная станция. Со станции доносилось уже знакомое гудение репродукторов, а справа от неё виднелась слегка наклонившаяся колокольня, словно прислушивающаяся к голосу железнодорожной станции. Состав остановился, обозначив остановку коротким свистком гудка. На пустом перроне играли из ниоткуда взявшиеся солнечные лучи, разбавившие своим едва живым светом свинцовую тяжесть природы. Вновь из репродукторов раздался мотив заупокойной литии. Вязкий голос священника заполнил собой пространство железнодорожной платформы под бронзовый аккомпанемент колокольни. Солнечные лучи тонули в матовой черноте локомотива, венки покрылись сажей, а ленты на них были изодраны встречным потоком воздуха. Совсем недавно разрезавшие бесцветное пространство своими алыми красками гвоздики потеряли былую яркость и стали напоминать оттенками застарелую ржавчину. Угольный аромат от поезда окончательно превратился в тяжёлый и удушающий аромат пачули и сырого чернозёма. Через мутные окна вагона картина выглядела не столь удручающе: сотни маленьких царапин на стеклах рассеивали чёткие контуры освещённых предметов и погружали в состояние лёгкой ностальгии по беззаботным детским годам, когда жизнь вокруг кипела сотнями шумов, шумиков и шумищ под безоблачным небом. В тот миг на свинцовых до этого лицах пассажиров появилась слегка заметная улыбка. На их сединах играли последние солнечные лучи, согревающие в стальной глуши вагона, делавшие его обитателей похожими на беспечных детей, наслаждающихся первыми лучами весеннего солнца. В глазах одной из пассажирок, столетней старушки, были видны громадные серебристые птицы, летящие на фоне десятков маленьких облаков. На дюралюминиевых крыльях этих исполинских пернатых солнечные лучи играли в догонялки, исчезая и появляясь вновь и вновь. Несмотря на преклонный возраст, её стальной взгляд не был лишён жизненной искры. Живой нрав не страшили жернова Времени, которые рано или поздно сотрут всех нас в звёздную пыль и навсегда оставят в глубинах прошлого. В её глазах то и дело вспыхивали яркие искры мартеновских печей, сменявшиеся истошными, нечеловеческими криками, вторящими сиренам чернокрылых бомбардировщиков, которые сорокатысячным воем своих центробежных голосов вселяли во всё живое первобытный ужас. Видела она и тысячные толпы, которые подобно гигантскому небесному серпу скашивали колосья человечества, клонившиеся к земле под весом своей сытости и беспечности. Грохот толпы отражался в алых небесах под канонаду падающих в окровавленную землю бесплодных семян. Казалось, что эта старушка и есть само Время, с которым нам довелось попасть в один вагон.
Снова слышен глас локомотива, чьи железные кости вновь стали отбивать уже знакомый ритм. Поезд стремительно набирал скорость, гораздо большую, чем ранее. Стальной свод вагона начинал устало ворчать и дрожать, солнечный свет сменился непроглядной тьмой. Над горизонтом осталась лишь яркая золотистая полоса света, а небо же приобрело тёмно-малиновый оттенок. С неба полился дождь то ли из нефти, то ли из смолы, оставляющей на окнах маслянистые следы. Откуда-то снизу, словно из земной тверди, послышались глухие стоны и удары. Колёсные пары вагона стали биться в неистовом галопе в такт паровой машине локомотива и ударам снизу. Раздался треск бьющегося стекла, и в проходе вагона появился проводник, который выглядел намного старше немногочисленных пассажиров вагона. Его катарактные серо-голубые глаза смотрели своим пронзающим взглядом в конец вагона. В одной из рук был зелёный фонарь, а в другой жезл, смахивавший на ручной диск белого цвета с чёрной каймой, которым по обыкновению дежурные по станции дают разрешение на отправление поезда. Только вот размерами этот жезл был похож на лодочное весло.
– Слышите ли вы рыдания Земли? Слишком много солнечного тепла и влаги вы дали своим цветам, которые отправили вас сюда. Вы, достойные покорители вершин и континентов, смельчаки и бунтари, ускорившие ход Времени, оказались выброшенными на обочину истории своими собственными детьми. В детстве вы мечтали о стальных журавлях, о неведомых космических далях. Когда вы стали взрослее, то стали мечтать о хрустальных дворцах с электрическими садами, устремлённым в небосвод, подобно иглам. Позднее вы стали мечтать о всеобщем братстве и равенстве и сокрушили многовековые империи ради лучшего будущего. Однако же после вы разругались, перестав понимать друг друга, стали разрушать фундамент вашего Будущего ради земных целей. Возводя города-сады, вы растили и будущих ваших убийц. Ваши дети, испугавшиеся вашей жажды Будущего, принялись разрушать ваши стеклянные храмы, превратились в безвольных рабов и подагриков, воспитали поколение недоумков. Эти мелочные недоумки, лишённые жажды Первооткрывателя, в своей исступлённой пляске призывают Конец всего, пируя во время чумы и поклоняясь ложным кумирам. Они – безжизненная пустыня без оазисов, в которую никто больше не призовёт дождь. Их лица подобны маскам, под которыми прячется совсем не то, что изображено. Если вы стремились к бессмертию, то они стремятся к смерти. Над вами и вашими мечтами надругались ваши внуки, которые посадили вас на этот поезд! Однако их самих он уже ждёт на перроне. Вы же, самые достойные сыны и дочери Времени, переродитесь, а не умрёте, как того хотели ваши внуки, вы вернётесь к началу отсчёта!
После проводник внезапно исчез, и вагон стало ощутимо трясти. Со стороны локомотива то и дело пролетали какие-то детали, некоторые из них разбивали окна вагона. Скрип уже бесполезных тормозов локомотива напоминал скрипичную секцию оркестра, игравшую остинатный мотив. Тут же и в том же мотиве подыгрывал и контрабас разрушающегося вагона. Безумная пьеса, исполняемая локомотивом, становилась всё оглушительнее и оглушительнее: паровозный гудок перебивался демонической пляской громогласного тифона, голос которого напоминал оркестровую трубу циклопических масштабов. Обезумевшие от неземного рёва, с кровавыми ушами, пассажиры схватились за руки и стали танцевать подобие макабра на месте снесённого оторвавшимся колесом локомотива купе. Постепенно танец превращается в безумный хоровод. Кто-то окончательно теряет силы и замертво падает. Под ногами-молотами оставшихся погибшие превращаются в лужу крови и далее происходит необъяснимое: в центр кровавой пляски выходит молодая девушка. Её кожа подобна мрамору, а кровь с пола стекает с неё без единого следа. Исступлённая от безумного темпа танца, она периодически падает на пол, но вновь встаёт. За её спиной появляются серебристые, точно глаза старушки, крылья. Через миг она застывает в воинственной позе, и её голова с грохотом падает на пол. Ника Самофракийская!
ВЗРЫВ!
Восьмой день мы идём по пустыне. После обеда за очередным барханом перед нами открывается не то мираж, не то оазис. Пустынную гладь разрезает полоска уходящей далеко к горизонту гигантской реки-артерии. На берегу реки виднеются заржавевшие железнодорожные пути и бетонное полотно станции. На путях крепким сном спят останки поезда. Ветер, проходя сквозь трещины в котле, издаёт свист, отдалённо похожий на гудок. Подходим ближе, и из миража пред нами является исполинского размера пароход, нависающий с неба над станцией Ноль. Под его оглушающий гудок мы слышим звуки стройки.
