Мы продолжаем разбирать архивные завалы писем, что приходили в российские журналы мод до революции. Пока ещё в «нашем путешествии» пребываем в 1866 году. И попалось нам на глаза одна забавная корреспонденция, написанная москвичкой, оказавшейся в Санкт-Петербурге. Очень познавательно. Приводим отрывок одного из писем. Перед отъездом обещала я сообщить тебе, дорогая сестра моя, впечатлите, произведенное на меня нашей северной столицей, постоянной соперницей белокаменного и первопрестольного града Москвы. Настоящих писем от меня не ожидай — семья наша так велика, что приходится писать чересчур много — а довольствуйся изредка описанием моих личных наблюдений и рассказами не о событиях, а о мелких явлениях нашей обыденной жизни. Благодаря многочисленным знакомствам мужа, жизнь моя в Петербурге сложилась таким образом, что до меня доходить слухи и новости почти из всех слоев общества. Поэтому мне придется беседовать с тобой и о великосветском бале, и о скандале в театральном мире, и об особе
Мы продолжаем разбирать архивные завалы писем, что приходили в российские журналы мод до революции. Пока ещё в «нашем путешествии» пребываем в 1866 году. И попалось нам на глаза одна забавная корреспонденция, написанная москвичкой, оказавшейся в Санкт-Петербурге. Очень познавательно. Приводим отрывок одного из писем.
Перед отъездом обещала я сообщить тебе, дорогая сестра моя, впечатлите, произведенное на меня нашей северной столицей, постоянной соперницей белокаменного и первопрестольного града Москвы. Настоящих писем от меня не ожидай — семья наша так велика, что приходится писать чересчур много — а довольствуйся изредка описанием моих личных наблюдений и рассказами не о событиях, а о мелких явлениях нашей обыденной жизни.
Благодаря многочисленным знакомствам мужа, жизнь моя в Петербурге сложилась таким образом, что до меня доходить слухи и новости почти из всех слоев общества. Поэтому мне придется беседовать с тобой и о великосветском бале, и о скандале в театральном мире, и об особенно ловкой выходке какого-нибудь денди, и о беспримерной ненаходчивости другого; о туалетах самых чопорно-элегантных представительниц петербургского higli-life, и об эксцентрических нарядах самых размашисто-элегантных представительниц петербургского demi-mond'a.
Анекдоты, слухи, даже сплетни — всё это войдет в рамку моих писем. Начну с впечатления, произведенного на меня Петербургом. Ширина улиц и громадность зданий поразили меня своей величественностью. Перед праздниками, в минуту общей заботы о покупке подарков, некоторые улицы показались мне необыкновенно оживленными: по Невскому проспекту положительно не было возможности скоро ехать, а пешеходам, переходящим улицы, приходилось терять немало времени, выжидая удобной минуты, чтоб пробраться безопасно между всякого рода экипажами, снующими взад и вперед.
Приглядываясь ко всему меня окружающему с жадным любопытством новоприезжей провинциалки, (так как петербургские соотечественники наши положительно разжаловали Москву в число провинциальных городов) я пришла к тому заключению, что лошади и экипажи (но никак не ливреи) несравненно лучше в Москве, чем в Петербурге. Здесь есть небольшое число великолепно-щегольских экипажей, принадлежащих конечно представителям или великосветского или велико-финансового мира; потом есть несколько весьма приличных экипажей, принадлежащих, но большой части, лицам, стоящим, уже на известной ступеньке общественной жизни. Вслед за тем является бесконечная вереница отвратительнейших наемных колымаг, с тощими клячами и оборванными грязными возницами. В Москве мы о подобных экипажах и понятия не имеем.
Дело в том, что почти все порядочные и даже просто сносные кареты и лошади отпускаются в наём помесячно, а для ежедневного требования оставляются допотопные ковчеги и такие же одры; те и другие грозят ежеминутно рассыпаться. Есть, правда, прекрасное нововведение: это одноконные кареты на манер иностранных, чрезвычайно опрятные и приличные, но и они представляюсь огромный недостаток, а именно: они так узки, что двум женщинам, не желающим окончательно измять свой туалет, нельзя в них поместиться.
Так как я упомянула о туалете, то решаюсь сознаться тебе, что я восхищена уменьем петербургских дам одеваться со вкусом, и в особенности к лицу — a Pair de la figure. Недаром добрая треть из них перебывала в последние десять лет в Париже. Петербуржцы вообще (я говорю о прекрасной половине человечества) восхищаются московскими красавицами, и утверждают, что в Петербурге, за редкими исключениями, хорошеньких женщин нет. Это почти правда. Смешение великорусской крови с балтийско-финской и остзейской оказалось невыгодным для красоты здешнего населения… Об относительной красоте не следует судить по роскошным гостиным и бальным залам, а надо выводить свои заключения из общего будничного вида всех слоев общества. Здесь не встречаются те здоровые, румяные, правильные лица, которыми изобилует Москва, и вообще великорусские губернии.
Благодаря петербургскому образу воспитания детей; петербургскому складу жизни, петербургскому климату, самые молодые женщины не имеют никакой свежести: слово кровь с молоком теряет здесь всякое значение. На улице, среди белого дня, почти все женщины дурны собой, но вследствие глубокого изучения тайн туалетного и косметического искусства, и огромного умения пользоваться теми и другими — вечером на роскошном бале, дурные кажутся почти хорошенькими, а хорошенькие просто красавицами. Для совершения такого чуда природы, необходимо только не скрывать от себя, а напротив сознавать в душе те недостатки, которые ниспослала на нашу долю щедрая мать-природа.