Когда мы (с братом Кольком) читали году в 1989 рассказы Шаламова (в журнале «Сельская молодежь) мы воспринимали их не как «против Сталина», а как школу жизни. Парадоксальным образом в этом ряду они шли после «Школы» Гайдара и «Как закалялась сталь» Островского - а не против них. Герой Шаламова и Корчагин, Голиков и - да хоть Брюс Ли - всё это могло (и должно было) жить вместе. А нам всё это противопоставили. Вопреки воле Шаламова. Шаламов, Гайдар и Островский - «из одного окопа», а не из противоположных. И символически, и конкретно. Это сложная мысль, но к ней надо прийти.
Верно замечено, что ошибка советской власти в том, что она приняла Галича за своего, а Высоцкого - за чужого. Галич - автор дюжины советских сценариев, в итоге пошёл против СССР, а Высоцкий - и не подумал даже двигаться в этом направлении. При всех, как говорится, вопросах. Но куда более страшная ошибка - то что Хрущев и Твардовский на какое-то время решили: Солженицын - свой, и опубликовали «Ивана Денисовича» - а Шаламова - не стали. Шаламов не предал бы никогда.
Шаламов - не запоздалое порождение оттепели, а (как и Смеляков) - на всех уровнях жестокий антипод шестидесятников. Стилистически - он презирал всю эту пустопорожнюю трескотню, осознанно не доверяя ей; он не любил стилистических конфетти, и уж точно был против того, что «интеллигенция поёт блатные песни». Всё это заигрывание с блатной тематикой, всю эту приблатненную походочку - Шаламов ненавидел всем существом. Имел право. Но и здесь он тоже заранее догадался, какой будет отмычка, взламывающая государство. А вот такой. В малиновом пиджачке и с борзым прищуром - пока интеллигенция будет твердить «Первичное накопление капитала всегда криминальное» (переводя на русский - да, вас грабят, но так надо). О, как бы он на них смотрел, если б прожил ещё три года.
Вот его стихи; здесь главное.
«В чернила бабочка упала,
Воздушный, светлый, жданный гость
И цветом чёрного металла
Она пропитана насквозь.
Я привязал ее за нитку,
И целый вечер у стола
Она трещала как зенитка,
Остановиться не могла.
И сколько было чёрной злости
В ее шумливой стрекотне,
Как будто ей сломали кости
У той чернильницы на дне.
И мне казалось: непременно
Она сердиться так должна
Не потому, что стала пленной,
Что крепко вымокла она.
А потому что чёрным светом
Своё окрасив существо,
Она не смеет рваться к свету
И с ним доказывать родство».
Эти стихи про дар. Про то, что вся эта ваша свобода («летаю, где хочу») - блеф. Бабочку, измазанную чёрными чернилами - надо держать на нитке. Потому что - если она черна, и несёт черноту - то это ложь, это не имеет права быть. Это «орудие холодной войны».
И самое здесь смешное, конечно, беспощадный привет «шестидесятникам» - «…и сколько было чёрной злости (!) в ее шумливой (!!) трескотне (!!!), как будто ей сломали кости («Евтушенко не пустили в 59-й раз за границу, и выпустили новый сборник тиражом на 250 тысяч экз, а всего в 150 тысяч; тираны!») у той чернильницы на дне».
А кости им - не ломали, трескучим бабочкам. Ему - ломали.
