Этого человека уже полтора года нет на свете. Возможно, пришло время от лица его жен и прочих женщин почтить его память...
М Е Ч Т Ы, Н А Д Е Ж Д Ы
Я лежала на верхней полке купе, и когда в поезде выключили свет, ничего – абсолютно ничего! – не изменилось. Те же удивительно робкие голоса маленьких колес с чугунным желанием жить и выжить, придавленные тяжестью людей и чемоданов. Под их несмолкающую песню я и при свете, и в темноте видела глаза – детские. И слова – в который раз! – неуклюжими щеночками спешили ко мне, боясь опоздать, переваливаясь с боку на бок, тыкались мордочками в искореженные горем руки, коленки, и - : «Не плачь, мамочка! С таким ребенком, как я, ты не пропадешь!»
Что? Ну что?! Что же делать?! – А поезд все мчится. И слова мои давно отстали, давно позади, давно погасли. И только в душе твоей, сладкий мой дорогой человечек, они еще звучат, хотя ты и спишь…
А поезд все катит. В город застывший, прекрасный, далекий. Колеса поют. Не петь они не могут. Молчание смерти подобно. И молчание человека – смерти подобно. Или – очень редко! – новой жизни. Началу ее.
Новая жизнь! Хрустящая обертка с золотинкой внутри, а в ней!.. И я закрываю глаза, стараясь не развернуть свой фантик прежде, чем там появится то, ради чего все – к черту! В корзину! Безжалостно! Чтобы на новом месте построить дом. Свой. Настоящий. Деревянный. С простой печкой. С лавками вдоль стен. Со скромными ситцевыми занавесками. Чтоб по вечерам – пенье при лунном свете… Нет. «При электричестве». С электричеством. Чествуем. Во! Э-лек-три-чест-во! Рояль…
- Нет, слишком дорого.
- Дорого, но необходимо.
Итак, рояль. Романсы. Стансы. Танцы. Квитанции. За переговоры. Как же иначе? Разве можно прожить без ночных звонков из пустыни, из Ленинграда, из Филадельфии? Это все равно, что жить без машины!..
- Что? Уже машина? – Прекрасно. А как же:
«Я хочу в жизни простого крестьянского счастья. Хочу проснуться рано утром в маленькой комнатке в простом крестьянском доме. Беззвучно одеться, ощущая себя легкой воздушной тенью, выскользнуть на улицу через низенькое окошко. Едва касаясь пальчиками сухой и сонной земли, подлететь к речке, сбросить в камышах одежду и – плавать долго в этой туманной и теплой воде, в этой молочной реке с кисельными берегами… А потом – родить детей. Бегать с ними по лугам. Запутаться. Упасть в траву. Долго смеяться. Лежать без движения. Думать о жизни. Родиться снова. Исправить ошибки… Жить. Больше ничего не надо».
Здесь нет ни слова ни про машину, ни про телефон.
- Да, дорогой мой. И если ты осуждаешь меня, нам не о чем разговаривать. Но если ты не понимаешь и хочешь понять, я подскажу одно смягчающее обстоятельство: я – женщина. Известно тебе, что это значит? – Если б мы жили давным-давно, и ты бы отправился в странствие по белу свету или – на войну, а мне сказал бы: «Жди меня здесь. Хочу, чтобы ты была дома, когда я вернусь»… И потом дом был бы разрушен, город сожжен, не осталось бы камня на камне, но когда б ты вернулся, меня бы нашел на том самом месте. Живой или мертвой.
А сейчас, когда на земле тишина, когда мы с тобой наконец встретились, когда у нас – семья: ты, я, двое твоих детей… двое наших детей… когда… когда… когда! – Могу я побыть просто женщиной?! Обыкновенной? Слабой, наивной, чуть глуповатой?! Ведь даже в сказках: ни один принц не меняет камзол на лохмотья и не встает с Золушкой у печки. Наоборот, она в хрустальных башмачках переезжает во дворец. И если на работе: «Мой муж – кандидат», «А мой – ездил на конференцию в ГДР», «А нам родители подарили «Жигули», - могу я сказать: «А у моего мужа пьеса ставится в Италии, и он мне оттуда привез вот какие туфли», - и я поставлю ногу на стол, - «и вот какое платье», - и разведу руки в стороны как можно шире.
- Можешь, радость моя. Только из обыкновенной женщины превратишься сразу в обыкновенную бабу.
- А они?
- Они? А кто вчера кричал: «Такого коллектива, как наш, нигде не найти»?!
- Ты не согласен?
- Нет, дорогая, что ты. Я во всем с тобой согласен. Я согласен и с тем, что ты вчера говорила, и с тем, что сегодня, и что ты завтра скажешь – я заранее со всем согласен.
- Пожалуйста, не думай, что я…
- Я и не думаю. Иначе б на тебе не женился.
А поезд все катит и катит, и мы с тобой высоко, на верхних полках, а внизу – девочка, моя новая дочь.
В купе совершенно темно. Нет даже полосочки света. Но я знаю, что там, с другой стороны, одноногие фонари заглядывают в затемненные окна и, так ничего не увидев, простоят до рассвета, окоченевшие и угасшие от ночной прохлады.
Мне кажется, ночью люди ближе друг другу. В темноте глаза меньше мешают. Легче говорить. Легче понять. Хотя иногда и при свете это возможно.
Дом. Твой дом. Наш. Час ночи. Узкий луч света освещает подушку. Я, ты и книги, приготовленные на сегодня. «Читай». Поначалу я путаюсь в словах, иногда – в смысле всего предложения. Ты поправляешь. Резко. Потом мягче. Повторяешь отдельные фразы сам, и мне вдруг открывается их тайный смысл. Я начинаю видеть, начинаю понимать.
« … я вдруг по-иному увидел всю ту обстановку, которая окружала меня столько лет, и это зрелище потрясло меня. Каждая вещь навязывала мне свое родство. Каждая вещь что-то предписывала мне (…) Я отчетливо осознал вдруг – семейный совет мебели окружает меня. Мебель советует мне, мебель учит меня жить. Буфет хочет сказать мне: «Я буду сопровождать тебя в жизненном пути твоем. Я стану за твоей спиной. Меня хватит надолго, я прочный, два поколения прятало в меня пищу. Обращайся со мной бережно, и тогда меня хватит и на твоего сына, и на внука. Я сделаюсь легендой». Я вдруг осознал зависимость свою от этих вещей».
- Понятно тебе, радость моя? – Я киваю, но ты продолжаешь дальше, - Счастье в нас с тобой. Все, что есть лучшего в мире, у нас есть: у меня – ты, у нас с тобой – дети. Остальное неважно. Это и есть счастье, моя радость. Когда вещи не давят…
Так. Теперь читай вот это…
«Одовецева – Гумилеву»… Рецепт коктейля «Поцелуй тети Клавы»… «Моя ЛО. Моя ЛИ. Моя Лолиточка»…
Зорю бьют. Из рук моих
Ветхий Данте выпадает.
На устах начатый стих
Недочитанный затих.
Дух далече улетает…
Я читаю, и новые миры открываются мне. Иногда я ловлю твой взгляд, такой открытый и странный. Ты говоришь: «Совсем ты не умеешь читать, моя сладкая, но в голосе твоем есть волшебные ноты… А теперь – «Средь шумного бала»! – Я молчу в растерянности – третий час ночи! – Нет, лучше, «Я ли в поле да не травушка была»!
- Дорогой, уже поздно…
- Что?! – голос взвился под потолок будто фонтан нефти из только что пробуренной скважины. – «Что станет говорить \ Княгиня Марья Алексеевна?»?!
И – ураган.
Потом я узнала, что соседи давно ко всему привыкли, и что в какое бы время дня или ночи ты не постучался к ним, всегда выдадут тебе денег «до завтра», полбулки хлеба или пару папирос «Беломор». Потому в другие ночи пальцы мои в ночной тишине благоговейно касались клавиш, и старенький «Октябрь» звучал так, как никогда не зазвучит днем. И голос мой, о котором я думала, что он давно погас, что он погиб, начинал пробиваться вверх молодым зеленым ростком.
- Еще раз начни! Со вступления! Все время смотри на меня, делай как я показываю! – ты развернул плечи, мощно, но неглубоко вдохнул. Я повторяла все с такой готовностью, будто была твоим отражением в зеркале. Новые упражнения. Еще и еще. И когда мы вместе вступили – почему-то со второго куплета – «Ой, ты, горе мое, горюшко», - все мышцы, все связки были в моей власти…
И вот уже тембр – волшебный, прекрасный, серебряный! – прорвался откуда-то изнутри, и уже не я, а кто-то иной во мне, запел после десятилетнего молчания…
Проснулись и защебетали канарейки под потолком. Ты зашептал: «Запоминай, запоминай ощущения. Как ты поешь, запоминай»… Но я ничего не запоминала, и ничего не понимала, и только слушала, как кто-то неизвестный поет во мне волшебным голосом.
Ты долго молчал, потом вдруг: «Скажи, жить тебе не стыдно?» Я непонимающе улыбнулась. «Жить тебе не стыдно?! – повторил ты, - Взгляни на меня: я могу себе за месяц поставить голос. Идеально. Только зачем? Кто меня будет слушать? Ни одной оригинальной связки. А с таким голосом, как у тебя!.. А ты!.. Даже дышать правильно не умеешь! Какое ты имеешь на это право? Как ты можешь не петь?»
Ты начал нервно прохаживаться по комнате. Я словно впервые увидела тебя со стороны. Двадцатилетние ноги и плечи, тридцатилетний животик. Борода, волосы, лицо – это все – «под сорок». И только кожа лица очень нежная и молодая. И еще – безумно молодые глаза. Как у мальчика…
А ты все ходил по комнате, иногда подтягивая сползающие брюки. В этом жесте не было ничего поэтического. Это была проза. Проза жизни. На сцене герой, произнося обличительный монолог, старается принять красивую позу. В жизни это необязательно. Гораздо более важные вещи говорятся при нарезании хлеба или подметании пола.
Итак, «подтягивая сползающие брюки».
Настоящая жизнь. Вот она нервно вышагивает босыми ногами. Направо, и налево, и направо. Зацепив, обжигает крылом. Я понимаю наконец, что ты для меня значишь, бросаюсь к тебе – и сердца наши прилипают друг к другу. Ты берешь меня на руки:
- Все будет хорошо, радость моя. Все будет хорошо.
- А ты будешь любить меня всегда?
- А как же? Кого же мне любить, если не тебя? Я буду любить тебя всегда, до самой смерти.
- Разве так бывает?
- Конечно, бывает, любовь моя. Неужели ты этого не знала?
- Нет, я знала, но… А ты когда-нибудь сам это видел?
- Что?
- Любовь. До старости.
- Видел… Только когда люди любят, они не стареют. Они так и умирают – молодыми. И мы с тобой умрем молодыми. Но это будет очень нескоро.
- Ты видел такую любовь?
- Да. Я был как-то в гостях на даче. Мы решили прогуляться к реке, и выйдя за ворота, заметили странную пару. Они держались за руки, не замечая ничего вокруг. «Знаешь, кто это? – спросил мой приятель. – Это Луи Арагон с супругой», И я понял, что любовь существует на свете. Я увидел это собственными глазами… Успокоилась? – Я кивнула. – А теперь слушай…
Ты нажал кнопку магнитофона. Эдит Пиаф.
Какой будет следующая ночь? Может быть, Бах «Итальянский концерт». Может быть, «Сладкая Н. и другие». Ничего не знаю. Ночи как сказки. Ночи как «Тысяча и одна ночь».
Мы вместе. И пальцы твои, и ладонь твоя нежно касается моей ладони, и… Но - . Но. «Не путай низкое с высоким». Так говоришь ты мне. Или так говорю я тебе?! И – довольно об этом. Поезд катит дальше. В Ленинград. Ленинград…
Город мой, упирающийся в небо – попирающий самое небо! – Петропавловской крепостью, Александрийским столпом, шпилем Адмиралтейства. Родные каменные берега, навеки связанные мостами, крепко покоящимися на чугунных корытцах, отлитых более двух сотен лет назад. Сколько же сотен рук дышали туманными испарениями Мойки, Фонтанки, Невы! Сколько безвинно погибших горбов держали на себе эти корытца, скрепляя их между собой огромными болтами, ради того, чтобы город мог родиться, вырасти и заснуть! Простуда, чахотка, смерть, незаживающие язвы, надорванные спины – такой ценой было заплачено за красоту этого прекрасного сонного города, которому поклониться приезжает каждый русский человек. Бриллиант, омытый потом и кровью всего народа, рожденный в муках и стонах 16 мая, в первое условное утро после первой условной ночи – белой королевской ночи, - когда небо абсолютно светло.
В небе совершенно светло, но я знаю дом, над которым всегда серебряные луны…
- Ма, что это за лунный эскадриль?
- Что?!
- Что это за дом с лунами на высоких башнях?
- Это мусульманская мечеть.
- А мы могли бы туда сходить?
- Нет. Туда пускают только мусульман.
- Каких таких – мусульман?
- Таких, у кого тюбетейки на голове. А без тюбетеек – поганой метлой.
- Мамочка, мы же может туда по очереди ходить! У нас над лампой шапка такая висит! Кто-то подарил, помнишь?
Сначала было слово «тетя». И – глаза. Настороженные. Недоверчивые. Взгляд – себе на уме. Маленькая куколка с большим характером.
И – первая ссора. Ухожу. С тобой невозможно. Слезы. Обута. Одета. И – подбегает вдруг: «Мамочка! (вместо «тети»!) Неужели ты нас бросишь, детей своих? Не уходи! Знаешь, как я буду любить тебя? Оставайся!» - «Спи спокойно. Я скоро вернусь. Пойду прогуляюсь – и вернусь».
По переулкам. По темным улочкам. Мимо чьих-то посольств. Мимо милиционеров в будках. Мимо обнявшихся счастливых пар. Иду. Плетусь. Волоку обмякшее слезливое тело.
«Мамочка, ты только не плачь, не расстраивайся. Никого он не любит. У него все должны работать, работать, работать. Чтоб потом человеками стать. А сам он ничего не делает. Лежит на кушетке и командует. На машинке иногда попечатает, и опять книги читать. А я на пианино по шесть часов играю!
Тебя ведь он не любит! Никого он не любит! Одну циркачку только. Потому что она молодая и танцует в блестящем купальнике. В цирке. Под музыку. А в волосах у нее сверкает драгоценное перо».
Я на перекрестке. Мне холодно – и горит зеленый. Мне плохо – и включают желтый. Потом красный. Сердце… Зачем человеку сердце? Как можно?.. Любовь. Любовь! Любовь!!! Мерзкая потаскуха! Что же ты делаешь с людьми?! Того они не заслужили…
Но я – вернулась. И наступил следующий день. За ним еще один.
- Почему ты так обращаешься со своей дочерью? Ты лишаешь ее детства!
- Боже мой, неужели даже это надо объяснять? – Я надеялся, что ты сама поймешь! Что тебе мама в детстве говорила? «Вот вырастешь, тогда и разберешься? Там видно будет?» А если б твоя мама думала бы как следует, отдала бы тебя в музыкальную школу, да пластинок бы накупила, чтоб ты с утра до вечера слушала, как надо петь! Если человеку дано – он должен достичь своего потолка! Он должен стремиться прыгнуть выше своего потолка, вот тогда это будет настоящий человек!
Вот и девочка эта… Потом, когда она вырастет, она поймет все. Скажет мне спасибо за то, что я сделал из нее человека…
Может быть, так и будет. А пока девочка сладко спит на нижней полке, и поезд везет ее в Ленинград, в наступающий новый день. А я не могу уснуть, перебираю дни прошедшие, наши общие с тобой дни: вот один, а вот еще… Каждый похож на птицу с совершенно иным опереньем, чем предыдущая. Когда три птицы взмахнули крыльями и исчезли, ты сказал: «Сегодня зайдет моя бывшая любовница, циркачка. Я нашел ей эпизодическую роль в фильме».
Даже птицы перестали махать крыльями – от изумления! – и обернулись, раскрыв клювы. Но ты уже вышел из комнаты. В ту же секунду – звонок. «Ничего, я открою. Ты работай. Мы пройдем на кухню».
Я печатаю. Что – не понимаю, но отчего-то без ошибок. Твои шаги в коридоре.
- Пойдем, посидишь с нами. Неудобно, ты же хозяйка дома.
Я встаю. На мне твоя голубая пижама. Нам идти долго – по коридору, потом повернуть влево, и только там, за кухонной занавеской…
Я уже представила ее: осиная талия, высокая грудь – четвертый номер, волосы – иссиня-черные, пышные, длинные, до середины спины. Лицо, озаренное «Малиновой» цирковой улыбкой. Глаза огромные. Как у оленихи или коровы (в хорошем смысле).
На кухне сидит девочка лет двадцати. Сорок второй размер. Волосы светлые, глаза тоже. В лице нет особой красоты, только миловидность и – умение многое понять. Мы разговариваем парами, как будто играем в теннис, но – с меняющимся партнером, и – доброжелательно. Непрофессионально. Сначала мы с ней (из солидарности я закуриваю, хотя вообще-то не курю). Предлагаю ей кофе. Потом – вы с ней. О своих делах. Потом – ты со мной. Главное – соблюдать равновесие. Душевное. Таковы правила игры. Потом я с ней. На очередную фразу ответа нет. В глазах у нее скапливаются слезы. Этого нельзя допустить. Конечно, ее сюда не на аркане привели, но сейчас это не имеет значения. Она любит, значит, ей есть оправдание.
Я стараюсь исправить ситуацию, что-то говорю о кофе, встаю, сажусь. Она приходит в себя. Берет сигареты, сумку. Ты идешь ее проводить…
Теперь я курю на кухне. Теперь у меня от боли сжимается горло. Ты появляешься – я равнодушно смотрю в окно.
- Понимаешь, она очень меня любила. Да и сейчас любит… Я ей сказал про нас. Про нас с тобой. Она не поверила, что это серьезно. Попросила, чтоб я разрешил ей последний раз прийти… Хотела взглянуть на тебя, чтобы успокоиться. Я ее отговаривал, она умоляла. Ну,(и… все оказалось совсем не таغ, как Ҿна думала… Ухо萴я,ࠠоؽа спроскла, знаешь ли 䑂щ. Я ответил, даЮ Это ее окончатеԻьно доرило.
- Каи ты мог с ней такဠобойՂись? Ты обманул ее…
- Не волнуйᑁُ, все ؽе так плоӅо, Ժав тебе кажется. Она занужем. Ўна еще раньше узоварива;а неня,耠чтоб葃 я нР ней женился. Говорила, еᑁли соглашусь, она тут же разѢедетсэ. Но, до@огая моя, когда в юбви участвует слово «если», это не любовь.
࠭ Ты… ты… мне неприятно тебя0в萸деть.
- Я люблю те1яꀦ Мне Цаль, если ты этого не 䐿мнимаешь. Но я не теряю надежды. Пойми, иначе она бы замучила нас телефонными звонками. А так – она больше не придет и звонить тоже не будет.
О, поезд мой! Быстрокрылый мой! Зеленоглазый! Отнеси меня поскорее в мой любимый город, в мой родной Ленинград! Пусть веки мои сомкнутся до утра, чтоб я перестала думать обо всем. Не прошу волшебных снов. Согласна упасть в черноту, в пустоту, в яму. Только чтобы до утра. Только бы поскорее!
Четверо. Из них трое – зависимых. Зависящих. Дочь. Сын. И я. И – «свиньи»! При постороннем человеке. Внизу – ждет такси. Нужно передать пьесу в театр в Минск, а текст пропал.
Ты швыряешь на пол все: книги, шапки, бумажки. Ухожу. Уйду. Ушла бы – только дочь моя новая остановила. Голосок ее детский: «Мамочка, неужели ты нас бросишь?» И еще – «Не та мать, которая родила, а та, которая воспитала»…
Утро.
Проснувшись с надеждой на чашечку кофе,
на солнечный день,
на чью-то улыбку,
Люди – глаза обожгли…
Как это было? –
- Только открыли глаза,
Влетела корявая жизнь!
Мохнатая!
Страшная!
Черной тряся бородою!
В лапы людей ухватив,
корчилась,
выла,
плевала,
ругалась!
Билась в стекло головою!..
Лишь ввечеру,
конец измотавшись,
упала. И, всхлипывая,
жалкая,
маленькая,
заснула…
А люди?! –
- ЛЮДИ - ГЛАЗА ОБОЖГЛИ!!!
- Дорогая. Я же это не тебе кричал, а детям! Ну, не плачь. Ну, назови меня свиньей – разве я обижусь? Я и сам знаю, что свинтус… И потом: ну, я согласен: «черной тряся бородою», «корчилась, выла, ругалась» - это ладно. А вот «жалкая, маленькая» - разве я жалкий? Разве маленький? Я – ваше солнце, я из вас всех делаю людей. Как вы жить-то будете без меня?! Впрочем, как я и без вас… Улыбаешься? То-то. А вот мне каково? Матом – боже упаси, «сразу уйду»! Без мата тоже слова не скажи! Сколько было женщин, и все были довольны, никаких претензий… Хорошо, дорогая, молчу. Ты меня убедила, - и он надел очки. Глаза стали совсем добрыми, и нельзя было не простить…
Вот очки.
Будто ве – точ – ки.
- Почему ж это веточки?!
- Ну конечно, а что же еще?
Молодые побеги
У слепого весеннего дерева!
Как проснутся они,
Так уж дерево видит!
и слышит!
и соображает!
Потому и твои очки –
- будто веточки.
Поскорее надень их,
и тогда ты проснешься,
и тогда непременно увидишь,
и тогда наконец ты поймешь,
Как к тебе отношусь я.
Во мне несколько женщин. Три, четыре или пять. Не больше. В тебе, дорогой мой, множество разных мужчин. Одних я безумно люблю. Других – хочу любить. Третьи – по-человечески дороги мне. Некоторых я уважаю. Некоторых презираю. Остальных – ненавижу. Каждое утро я с трепетом жду, кто же проснется в тебе первым. Кажется, я знаю ответ: «Проснется тот, кого разбудишь ты… Кого во мне разбудишь ты»…
Поезд все идет. Ты давно спишь. Я протягиваю руку в темноту, в сторону твоей полки, и глажу твое плечо, такое беззащитное плечо, на которое у мира не хватило одеяла.
Написать о твоих глазах или губах, значит, только запутать дело. Что в тебе главное? Какие черты? Часто мне кажется, что во внешнем облике абсолютно не сказался внутренний. Уже два дня меня преследует образ одной из сказок: прекрасный принц, заключенный в медвежью шкуру. На длительный срок. Может быть, навсегда. Пока не объявится принцесса. И вот – годы летели, один за другим. Принцессы приходили, но ни одна – НИ ОДНА! – не смогла тебя расколдовать…
Уж как они целовали тебя по ночам, пока ты спал (ночью-то ты всегда превращался в принца!), - разумеется, отдав за это хозяйке замка золотое яблочко или серебряное блюдечко.
Наступало утро. Их лица сливались для тебя в какое-то одно ненужное лицо. Ты по-прежнему пробуждался в медвежьей шкуре. Потом у некоторых из принцесс рождались дети. Тоже в медвежьих шкурках. О принцессах ты забывал, но сердце подталкивало тебя к твоим детям: помочь! Снять с них это заклятье!
Себе ты помочь не мог, как не может человек сам себе запломбировать зуб! Как сапожник – всегда без сапог… Ты бежал к детям. Но днем неуклюжие медвежью лапы мешали тебе. А ночью, когда у тебя оказывались человечьи ноги, было поздно. Принцессы уводили твоих детей далеко.
Обретя человечий голос, ты кричал им вслед слова, способные разрушить колдовские чары, но не мог докричаться…
Только одного медвежонка тебе удалось спасти. Самого младшенького. Четвертого по счету. Девочку. Ту, что спит сейчас на нижней полке, убаюканная поездом, везущим ее в Ленинград.
А настоящая принцесса так и не пришла. Вместо нее приходили другие. В шкуре ты им вполне нравился. Ты их устраивал. Мат – тоже язык. Крик – разновидность разговора. Пьянство – расслабление души и освобождение – вплоть до полного вымирания! – тела…
Но ты… кто знает… Должно быть, были надежды… И все-таки я не пойму, как ты сумел остаться в живых! Как сумел дождаться меня – не принцессу.
Я уже замечаю, что и днем – не всегда, но все чаще и чаще, - ты позволяешь себе быть со мной открытым, незащищенным. Без оборонительной шелухи. Без того, что я называю медвежьей шкурой.
А колеса все поют. Не петь они не могут. Я слушаю, начинаю разбирать слова, закрываю глаза… И потом – тени. Неясные силуэты. Мосты. Еще мосты. Каналы. Дети. Деньги. Безденежье. Ты. Мечты.
«Дорогая моя, любимая! Если ты поможешь мне, я сумею помочь тебе. Я научу тебя петь. И тогда твоя жизнь пройдет не зря… Двоим нужно все. Вдвоем мы завоюем мир. Одному – ничего не нужно. Пойми это, радость моя»…
А ресницы давно сомкнуты. И поезд давно спит. И я давно сплю. Но и во сне сердце мое болит о вас, мои дорогие. Болит – под несмолкаемую песню чугунных колес…