Один приз в гонке союзников за взятие Берлина: немецкие ученые, работающие над разработкой атомной бомбы.
Доброго времени суток.
В последние месяцы Второй мировой войны, когда нацистская Германия начала рушиться, захват Берлина стал главной политической и военной наградой. Для союзников—Великобритании, Соединенных Штатов и Советского Союза—это был шанс занять символическое место экспансионистского и геноцидального режима Гитлера.
Но была и другая цель. Хотя большая часть передовых исследований и разработок Германии в области атомного оружия к этому моменту была эвакуирована за пределы города, многие из величайших научных умов страны остались в столице или ее окрестностях. Использование их опыта может стать ключом к будущему мировому господству—тем, чем стремились овладеть и американцы, и Советы.
Кто станет победителем и какой ценой? Когда война закончилась в начале 1945 года, британские и американские войска начали приближаться к Берлину с Запада, в то время как Россия приближалась с Востока. Нелегкое партнерство союзников становилось все более напряженным: это была не просто гонка за городом, а за победу в грядущем послевоенном мировом порядке. Две могущественные нации были на пороге превращения в противостоящие сверхдержавы, чья способность “отказаться от большого” еще больше повышала ставки для человечества.
Эйзенхауэр решает отказаться от Берлина
За год до этого, в начале 1944 года, американский генерал Дуайт Д. Эйзенхауэр, верховный главнокомандующий экспедиционными силами союзников, был полностью согласен с идеей захвата столицы Германии: “Берлин-главный приз”, - написал он своему британскому коллеге, фельдмаршалу Бернарду Монтгомери“На мой взгляд, нет никаких сомнений в том, что мы должны сосредоточить все наши силы и ресурсы на быстром наступлении на Берлин”. Но к концу 1944 года быстрое советское продвижение начало ставить эту цель под сомнение. К началу 1945 года Красная Армия находилась всего в 40 милях от Берлина. Британо-американским войскам, отброшенным битвой при Арденнах, еще предстояло пересечь Рейн.
В конце марта, когда британские и американские войска приблизились, Эйзенхауэр телеграфировал советскому премьеру Иосифу Сталину, что Берлин больше не является целью и что американцы будут стоять на реке Эльба. Сталин, казалось, согласился, но приказал начать массированное советское наступление с целью захвата города к 16 апреля, всего через три дня.
Но, связавшись со Сталиным напрямую, без предварительных консультаций с двумя другими политическими лидерами “Большой тройки” союзников, премьер-министром Великобритании Уинстоном Черчиллем и президентом США Франклином Делано Рузвельтом, Эйзенхауэр разозлил британского лидера. В серии телеграмм в конце марта Черчилль горячо возражал против решения Эйзенхауэра—и призывал его продолжать.
У них были веские причины не дать советской армии первой добраться до Берлина. Учитывая заинтересованность Сталина в расширении своей коммунистической сферы влияния в Европе, вполне вероятно, что его армии обеспечат безопасность Вены, а оттуда и всей Австрии. Черчилля также беспокоили политические последствия—в частности, как Россия воспримет свою роль в военных усилиях, если она захватит Берлин, и что это может означать для их будущих отношений. И в довершение всего он был раздражен тем, что британская армия была отнесена “к неожиданно ограниченной сфере”.
Черчилль повторил эту мысль Рузвельту, написав: “Если [Советы] также возьмут Берлин, не будет ли впечатление, что они внесли огромный вклад в нашу общую победу, неоправданно запечатлено в их умах?”
Рузвельт умер от кровоизлияния в мозг менее чем через две недели. И Эйзенхауэр, который держал свои возможности открытыми даже после телеграммы Сталину, в конечном итоге решил, что опередить Россию до финиша просто слишком дорого. Генерал Омар Брэдли предупредил, что это может стоить американским военным свыше 100 000 американских жизней, чтобы добраться до Берлина—цена, которую Эйзенхауэр не хотел платить за территорию, которую ему в конечном итоге придется уступить Советам, согласно условиям послевоенной оккупации, уже разработанным Большой тройкой на Ялтинской конференции месяцами раньше. Берлин казался ему более престижным, чем стратегическим.
Годы спустя, беседуя в конце 1960—х с британским журналистом Алистером Кларком, Эйзенхауэр оправдал свое решение-решение, которое многие историки считали самым спорным в его карьере. Поскольку Германия уже была разделена на две оккупационные зоны, “у западных союзников не было возможности захватить Берлин и остаться там”, - сказал он. Армии США пришлось бы отступить на 125 миль назад в свою собственную зону, как только боевые действия закончились. “Когда были опубликованы мои окончательные планы, мы находились примерно в 200 милях к западу от Берлина. Русские, готовые к атаке, находились в 30 милях от Берлина, на восток, но с плацдармом уже к западу от реки Одер”, - сказал он. “Казалось неразумным пытаться нам обоим бросить силы на Берлин и смешаться—две армии, которые не могли говорить на одном языке, не могли даже общаться друг с другом. Это был бы ужасный беспорядок".
Спасибо, что дочитал до конца и поставил лайк.