две недели на него буквально набросились все власти во главе с римским папой; цензор был лишен звания и службы. Нападки обрушились на всех энциклопедистов, и прежде всего на Дидро, которого обвинили в соавторстве.
И вот двести два года спустя удалось разобрать те замечания, которые делал один философ при чтении замечательного произведения своего товарища по труду и мыслям. Работа Люблинского была просто героической: карандашные строки за два столетия настолько стерлись, что исследователь шел от намека к намеку. Некоторые места подвергли фотоанализу, но он эффективен только в тех случаях, когда запись замыта или зачеркнута, а здесь буквы просто выпали с поверхности, восстановить же их было нельзя, и приходилось полагаться на догадки и интуицию ученых.
Из того, что удалось прочесть, часть помет имеет чисто редакторский характер; иногда Дидро не соглашается с автором и пишет на полях «невозможно», но изредка на страницах старой книги, в еле заметных линиях карандаша, ощущается горячий, живой, непримиримый Дидерот, тот, кто не уступал ни царям, ни богам и всегда заступался за униженных и обманутых. В том месте, где Гельвеций утверждает, что в Европу не доставляется ни единого бочонка сахару, который не был бы смочен человеческой кровью, Дидро замечает: «Эти две строчки отравили весь сахар, который мне придется есть до конца жизни…»
* * *
Более двух столетий прошло с тех пор, как в молодой столице России спорил, горячился, проповедовал Дидро. По-прежнему ученых не оставляет мысль воссоздать его библиотеку. Труды Люблинского и других самоотверженных исследователей тоже помогают Денису Дидероту «вернуться в Россию»…
Но, по правде говоря, он ее и не покидал: Екатерина напрасно вздыхала с облегчением весенним днем 1774 года. Неведомо, но верно его слово и мысль растекались по российским пределам, и тот, кто ни о чем не думал или мыслил по старинке, этого не замечал; но вот вздрогнул над строками французского тома Радищев, засмеялся, как будто встретил друга, Пушкин, мысленно отправили в прошлый век благодарственные слова Герцен, Белинский… Не Дидерот создал их мысли, а сама российская действительность, российские печали, ужасы и надежды «ударили по клавишам» тонких человеческих чувств. Но когда лучшие люди страны услышали музыку свободы, неверия, революции — тогда они обрели множество друзей и помощников в разных веках и странах. И помянули добром того больного старика, кто два месяца трясся в карете по дороге из Парижа в Петербург осенью 1773 года…
«ВЫШЕ АЛТАРЯ…»
Последние десятилетия XVIII века перевернули мир, может быть, сильнее, чем несколько предшествующих столетий. В одной из самых развитых европейских стран гигантский революционный взрыв разрушил тысячелетний феодальный мир. Падение Бастилии, казнь Людовика XVI, героическая диктатура якобинцев — обо всем этом много думали и толковали от Миссисипи до Байкала, от северных льдов до южных колоний…
Когда в XVII веке подобная революция произошла в Англии и английский король Карл I лишился головы, всемирный отклик был значительно слабее. Причина заключается в том, что уровень развития просвещения многих стран был еще недостаточно высок, чтобы принять английские события «на свой счет», чтобы опасаться «пагубного влияния» грозного заморского эха на сердца «верноподданных» в России, Пруссии и других странах.
