поскольку не сумели предоставить ни одной рукописи романа — все они таинственным образом исчезли (по их словам, были украдены) Сам Смит находился не в лучшем положении — подлинника «Книги Мормона» у него не оказалось (сразу после перевода тот будто бы был унесен ангелом). Смит, правда, ссылался на свидетелей, которые «своими глазами» видели золотые скрижали, но оказалось, что часть этих свидетелей были родственниками пророка, а часть — люди с темным и даже уголовным прошлым. Так что вопрос о подлинности «Книги Мормона» по сей день остается открытым.
Второй пакет предложений касался политики Банка. В кризисах 1847-го и 1857 годов и после падения «Оверенд» он использовал свои уникальные полномочия, чтобы спасти финансовую систему. Однако в каждом из упомянутых случаев Банк начинал действовать только тогда, когда катастрофа становилась уже неизбежной. В качестве аналогии вспомним высказывание Уинстона Черчилля об американцах: всегда можно рассчитывать, что они все сделают правильно – после того, как перепробуют все остальные варианты. Основываясь на заявлениях директоров Банка, прозвучавших после кризиса «Оверенд», Бэджет утверждал, что проблема во многом заключалась в том, что у них не было четко выраженных принципов денежной политики. Поэтому Бэджет и предложил свои, описав их достаточно просто, чтобы не возникало двусмысленностей.
Первое и самое главное предложение: роль центробанка как кредитора или брокера «последней надежды» должна быть закреплена законодательно, а не зависеть от желаний его руководства. Когда ослабевает вера в надежность или ликвидность частных денег, Банк Англии должен быть готов без всяких ограничений ссудить необходимое их количество. Предлагая обменять свои обязательства на обязательства дискредитированных банков и предпринимателей, Банк таким образом сбивает на рынке лихорадку, не допуская полномасштабного кризиса. Бэджет назвал причины, по которым необходима активная денежная политика, и сформулировал правила поведения Банка, первое из которых гласило: «В условиях паники Банк должен действовать свободно и решительно, ссужая средства из своих запасов».
Второе и третье правила касались практической реализации предложенной стратегии. Следуя второму, центробанк, будучи кредитором «последней надежды», не должен в разгар кризиса выделять из общей массы банки неликвидные и неплатежеспособные. Он должен предоставлять средства «по всем хорошим банковским ценным бумагам и в таком объеме, в каком этого требует общество». «Хорошими» в данном случае считаются все ценные бумаги, входившие в эту категорию в «нормальные времена». Цель подобной акции – сдержать беспокойство. «Не следует делать ничего, что может вызвать рост беспокойства. А верный способ вызвать рост беспокойства – отказать тому, кто имеет на руках хорошие ценные бумаги». Однако если кредитор «последней надежды» следит за рынком, чтобы не допустить на нем панику, возникает риск, что частные банки и торговцы станут вести себя слишком безрассудно, – эту проблему страховщики и экономисты называют «моральным риском». Для борьбы с этим риском Бэджет предлагает третье правило: аварийные ссуды «должны выдаваться только под очень высокий процент… служа штрафом за неуместную робость и предотвращая получение ссуды теми, кто в ней не нуждается».
Почему идеи Бэджета вызвали столько споров? Почему Бэджет счел необходимым вложить столько сил в создание этой работы, понимая, что она вызовет острую полемику? Если все, о чем он писал, для практиков финансового рынка было очевидным, к чему вообще было поднимать шум? Причина состоит в том, что в те времена доминировал совершенно иной взгляд на природу денег и устройство экономики, сложившийся под влиянием классической школы экономики. Ее идейные основы, заложенные Адамом Смитом в «Исследовании о природе и причинах богатства народов», впоследствии развили мыслители типа Дэвида Рикардо и Жан-Батиста Сэ и систематизировал Джон Стюарт Милль в работе «Принципы политэкономии». Бэджет просто-напросто попытался подвергнуть строгому логическому анализу то понимание функционирования денежного рынка и устоявшихся правил центробанка, которое подсказывал обыкновенный здравый смысл. Однако надо всем окружающим пейзажем по-прежнему доминировала ортодоксальная школа классической экономики с ее однозначными догматами и всем катехизисом денежной и экономической деятельности. Большего контраста с воззрениями Бэджета на экономическую теорию и практику не вообразить.
Его проповедь по случаю победы в Полтавской битве была переведена по приказу Петра. В 1716 году он был вызван в Петербург. Создавая „Владимира“, Феофан, конечно, руководствовался теми правилами, которые он излагал своим слушателям в классе пиитики. Но были в его сочинении и те принципы, что стали предвестниками новой драматургии. Начитанный в древней литературе, знавший Аристотеля и его „Поэтику“, Феофан выступает против „украшения“ пьесы символами и аллегориями. Он считает неприличным обращать её писателю-христианину к языческим божествам и, тем более, называть языческими именами явления природы или нравственные качества лиц драмы. Он требует подражания и правдоподобия, он говорит, что все, происходящее на сцене, должно иметь какой-нибудь смысл, „наглядное изучение“. Наконец, нельзя не отметить еще один чрезвычайной важности шаг Феофана Прокоповича — содержание своей школьной драмы он берет из древней русской истории. А главной темой „Владимира“ делает „Повесть об обращении к Христу равноапостольного князя Владимира“. Хорошо чувствуя направление Петровских реформ, Феофан внес в свою трагедокомедию дух времени. Владимир у него (по аналогии с живущим царем) — великий реформатор и просветитель России. А потому борьба „просвещения со старым невежеством“ является основным движущим конфликтом драмы. Для дальнейшего развития отечественной драматургии было чрезвычайно важно, что в сочинении Прокоповича чувствуется „подражание древним“. Эта школьная драма действительно была новационна — по сосредоточенности действия, по группировке событий вокруг одного лица. В положении главного героя уже есть драматическая коллизия. Драма „Владимир“ в отличие от других школьных драм знает развитие. Выбор сюжета из русской истории, теоретическое обоснование задач драматурга, описывающего историческую личность — все это было прочным основанием для развития новой литературной драмы.
