Действительно ли нельзя говорить о благопристойности и скромности применительно к этой книге

Но действительно ли это так? Я не имею в виду ту прелестную и лживую благопристойность, которая довольствуется тем, что скрывает даже от самой себя очевидные вещи; которая бежит прочь при виде движущегося камня и отрицает, что видела, как он шевелился. Существует другая скромность, неустрашимая, неумолимая, способная карать; она унижает и смиряет плоть настолько, что возвращает ее к состоянию изначальной цельности и честности перед собой; она заставляет плоть вернуться в те дни, когда желание еще не успело самовлюбленно и властно объявить себя миру, когда скала не знала еще, что умеет петь. Это скромность, встреча с которой не может быть безопасной, ибо она никогда не согласится удовлетвориться меньшим, чем связанные за спиной руки, разведенные колени, распятые тела, пот и слезы.

Может показаться, что я говорю ужасные вещи. Что ж, почему бы и нет. Но в таком случае ужас является нашим насущным хлебом, нашей повседневностью, и, быть может, опасные книги - это просто такие, которые возвращают нас в первобытное состояние, в состояние естественной опасности. Какой влюбленный не испугался бы сам своей клятвы, если бы хоть на миг смог всерьез и на самом деле измерить все, что стоит за его обещанием отдать себя целиком и на всю жизнь? И какая влюбленная не колебалась бы, если бы хотя бы на миг смогла осознать, что же на самом деле значат слова "до тебя я не знала любви... никогда до тебя я не знала этого трепета", которые срываются с ее губ? Или, может быть, другие, более глубокие - глубокие ли? - "Я хотела бы как-нибудь наказать себя за то, что была счастлива до того, как появился ты". И вот она поймана на слове. И вот ей приходится служением, если так можно сказать, оправдывать свои слова.