По сути своей любая культурная парадигма - это сплетение разрозненных творческих актов, объединяет которые сугубо языковая составляющая. Вопрос: "Что есть язык?" является вторичным, т. к. ответ кроется в самом носителе языка. В каждой культуре есть некий феномен, и он выступает своего рода цементом данной конструкции. Многослойность нашей железобетонной панельки, со всеми её пристройками и бараками вокруг оной—крайне сложно свести к одной грани—ведь, культура эклектична. Но коли взялся говорить про "цемент" или, выражаясь богоугодным языком Святой Руси-про "скрепу", то будь добр выделить одну составляющую. Значится, покумекаем про Балабанова.
Фильмы Алексея Октябриновича нельзя назвать развлекательными. Это то, что делает тебе больно. Это то, что ранит, оставляя шрам даже в самой циничной и надменной душонке. Таким и должно быть настоящее искусство(если вообще искусство что-то там кому-то должно). Плохое мы запоминаем надолго. Данный тезис не даёт негативный коннотации кинопроизведениям режиссера—это скорее оценка чугунного мира его картин. Вид из окна провинциального городка или хмурой улочки Санкт-Петербурга, а может, заводского района города Москва — снимок, сделанный сетчаткой глаза Балабанова, который вместе с героем неспешно шаркает по киноэкрану, чуть покашливая и безучастно рассматривая окружающий пейзаж.
Иной раз кажется, что фильм "Про уродов и людей" впервую очередь про вторых, а уже потом про их внутренне наполнение.
Дихотомия Алексея Октябриновича—плохой/хороший; свой/чужой при поверхностном рассмотрении видится понятной и простой. Но в каждой простоте есть вульгарность, ибо всё, что легко считывается, является пластмассовой подделкой общества спектакля.
Герой х/ф «Брат» и «Брат 2» давно вышел из выпуклого лона кинескопа, срезав оптоволокную пуповину, т.е стал—выражаясь, терминологией А.Ф. Лосева—мифом.
В россиянском (пардон за слово), массовом сознании Данила Багров—имеет большее значение, чем любой из пантеона античных Богов: у Тесея есть клубок, у Одиссея - меч, у Гермеса - жезл, а у Багрова - обрез. И им он снёс бы любому из вышеперечисленных кочерыжку со словами "В чём сила?". Но правда такова, что сила в чём угодно, но не в насилии и жестокости, что жужжит подобно рою мух в комнате мента из х/ф «Груз 200». Творчество Балабанова идёт от противного. От тьмы к свету. Как у Данте в «Божественной комедии» или у Гёте в «Фаусте». Последняя картина «Я тоже хочу» является квинтэссенцией творчества режиссера. Уйти, ударив громко дверью—может, каждый. А вот уйти на тот свет, хлопнув на прощание звонко крышкой гроба, оставив после себя наследие, которое обрывается словами "Я счастья хочу"—это по русски (в хорошем смысле слова).
Гуманный антигуманизм—оксюморон —применимый ко всему творчеству Алексея Октябриновича.
В мире, где плохого больше, чем хорошего, должно быть нèчто, соединяющее уродство в красоту, где моральная оценка действия—не более чем эстетический жест, выраженный в этике. Как у Мисимы, только вместо японского колорита: там, где листья сакуры плавно покачиваются в лужицы крови, оставленной после парного сэппуку двух бесстрашных самураев… вздымаются заводские постройки в перемешку с панельными зданиями, что посеяны пожухлой рукой советского архитектора, а за ними… бескрайняя хтонь… и где-то там гуляет, будто призрак коммунизма, нескончаемое эхо "Я счастья хочу".
