Прошло несколько секунд, прежде чем она полностью все поняла, прежде чем она
поняла, что это значит не только для нее, но и косвенно для ее мужа.
До сих пор она не вполне осознавала огромную волну надежды
которая почти против своей воли торжествующе поднялась над унылым,
серое море ее прежнего отчаяния; только теперь, когда оно было разбито вдребезги
против этой смертоносной скалы почти нечеловеческая дьявольщина и коварство сделали
она понимает, на что надеялась и что теперь должна полностью
откажись от одежды.
Никакие засовы и засовы, никакие укрепленные башни или неприступные крепости не могли
оказаться такой эффективной тюрьмой для Маргариты Блейкни, как изречение, которое
морально привязал ее к камере.
"Если ты сбежишь от детей, и я буду гильотинирован в следующий же день
день."
Это означало, что даже если бы Перси знал, даже если бы он мог связаться с ней, он
никогда не смог бы освободить ее, так как ее безопасность означала смерть для двух невинных
детям и этому простодушному человеку.
Это потребовало бы большего, чем изобретательность Алого Пимпернеля
самому развязать этот Гордиев узел.
"Я, конечно, не возражаю против себя", - продолжал старик с нежностью
философия. "Я прожил свою жизнь. Что имеет значение, умру ли я завтра или
если я задержусь до тех пор, пока мой земной срок законно не истечет? Я готов
идти домой всякий раз, когда Отец позвонит мне. Но это дети, ты
видеть. Я должен думать о них. Франсуа-единственный сын своей матери,
кормилец семьи, хороший парень и к тому же прилежный, и Фелисите
всегда была очень деликатна. Она слепа от рождения и..."
"ой! не... ради всего святого, не надо... - простонала Маргарита в агонии.
от беспомощности. "Я понимаю... вам не нужно бояться за своих детей,
Господин Аббат: через меня им не причинят вреда".
"Это так, как пожелает добрый Бог!" - спокойно ответил старик.
Затем, когда Маргарита снова погрузилась в молчание, он запнулся
за четками, и его нежный голос начал бубнить Патеры и Авы
где, без сомнения, его детское сердце обрело покой и утешение.
Он понимал, что бедная женщина не захочет говорить, он знал, как
так же хорошо, как она чувствовала всепоглощающую силу его беспомощной привлекательности. Таким образом
минуты бежали, тюремщик и пленник, связанные друг с другом
самым прочным узам, которые могла создать рука человека, нечего было сказать
друг другу: он, старый священник, проникнутый традициями своего
призвав, мог бы помолиться и покориться воле Всевышнего, но
она была молода, пылка и страстна, она любила и была любима,
и между ней и мужчиной, которого она любила, возник непреодолимый барьер.
поклонялись!
