ДЯДЯ ВАСЯ

Н аши! Наши пришли! Свобода! Бегай по улице сколько хочешь. Можно! Ни жандарм, ни полицай не пристрелят. Сами поудирали. Теперь снова всё наше будет! Советское, как до войны.

Вот они, бойцы в мокрых ватниках. Я им столько расскажу! Я их целых три года ждал. Но к ним не проберёшься. Местные окружили, шумят. Бойцов даже не слышно. А вон появились и новые. Их так много стало. Еле успеваешь ко всем подбежать и рассмотреть. Они заходили в дома и оставались там. В домах тепло, в них можно обсушиться и обогреться. И местные начали расходиться. А мне куда идти? К Третьяку? Ни за что я к нему не пойду. Опять бить будет.

Солнце скрылось. Заморосил холодный дождь. Подул ветер. Он пробирал до костей. Я спрятался от него за забором. Мёрзла потная спина. Ноги были мокрыми. Есть хотелось не знаю как. Даже кружилась голова. И так пусто кругом. Опять я остался один в целом мире. Хоть пропадай.

Возле меня медленно проехала военная повозка. Её тащили заморённые лошади Правил старый боец с морщинистым лицом, в тёмной от дождя телогрейке. Он сгорбился. Тоже, наверное, устал. Даже не держал автомат в руках, положил его на сиденье.

Я пошёл рядом с повозкой и всё смотрел и смотрел на бойца. Может, подвезёт куда-нибудь и даст поесть. Он тоже глядел на меня, но как будто не видел. Потом мотнул головой, точно проснулся, и остановил лошадей:

– А ну садись!

Я хотел одним махом вскочить в повозку. У меня это ловко получалось, когда я у Третьяка работал. Но сейчас сил не хватило. Боец помог, посадил рядом:

– Ты чего один бродишь?

– Так.

– Небось заждались тебя дома, ищут?

– Нет у меня дома.

– Как нету? Отец-то где?

– Убили.

– А мать?

– Убили.

Он внимательно посмотрел на меня:

– Выходит, без родни остался?

– Один.

– Жил-то где один?

– У Третьяка. Куркуля. Коров и коней пас, в конюшне и сарае работал. Я от него убежал. Он бил сильно.

– Куда ж ты идёшь?

– Не знаю.

Боец тяжело вздохнул.

Мы въехали во двор длинного дома с высоким крыльцом.

– Посиди. Коней выпрягу, – сказал боец.

Уже приехали? Куда ж теперь идти? Может, он возьмёт с собой в дом погреться? А я помогу ему. Я хорошо умел распрягать и запрягать.

Боец легко спрыгнул на землю, быстро распряг и отвёл лошадей в сарай.

– Пошли, – позвал он меня.

Хоть и вместе с ним, а всё же страшновато идти в чужой дом. Но тот шёл так уверенно, будто прожил здесь всю жизнь.

Мы вошли в кухню. У Третьяка была побольше. Печку недавно протопили – было так тепло, что я сразу почувствовал, какая мокрая на мне одежда.

Дверь из кухни в комнату широко распахнута. Сразу видно, что в ней поселились бойцы. На полу постелено сухое сено. Оно покрыто плащ-палатками. На сене хорошо спать – и мягко и пахнет здорово. На плащ-палатках лежали шинели, у стенки в ряд стояли зелёные мешки с лямками. Две деревянные кровати были сдвинуты к стене.

У окна – длинный стол без скатерти. Сколько на нём хлеба! Целые буханки. Блестят чёрные корочки. Я на языке почувствовал, какой этот хлеб вкусный. Я бы сейчас мог свободно буханку съесть, без остановки. Были на столе и консервы в банках с красивыми картинками, и большие куски сахара. Столько всего, что даже не верилось. Третьяк уж на что был куркуль, но никогда у него на столе я не видел так много хлеба.

Чьё же это богатство? Бойцов или хозяев? Хозяев не видно.