Однажды играли в карты у конногвардейца Нарумова

. Долгая зимняя ночь прошла незаметно; сели ужинать в пятом часу утра. Те, которые остались в выигрыше, ели с большим аппетитом, прочие, в рассеянности, сидели перед пустыми своими приборами. Но шампанское явилось, разговор оживился, и все приняли в нем участие.

-- Что ты сделал, Сурин? -- спросил хозяин.

-- Проиграл, по обыкновению. Надобно признаться, что я несчастлив: играю мирандолем, никогда не горячусь, ничем меня с толку не собьешь, а все проигрываюсь!

-- И ты ни разу не соблазнился? ни разу не поставил на руте?.. Твердость твоя для меня удивительна.

-- А каков Германн! -- сказал один из гостей, указывая на молодого инженера, -- отроду не брал он карты в руки, отроду не загнул ни одного пароли, а до пяти часов сидит с нами и смотрит на нашу игру!

-- Игра занимает меня сильно, -- сказал Германн, -- но я не в состоянии жертвовать необходимым в надежде приобрести излишнее.

-- Германн немец: он расчетлив, вот и все! -- заметил Томский. -- А если кто для меня непонятен, так это моя бабушка графиня Анна Федотовна.

-- Как? что? -- закричали гости.

-- Не могу постигнуть, -- продолжал Томский, -- каким образом бабушка моя не понтирует!

-- Да что ж тут удивительного, -- сказал Нарумов, -- что осьмидесятилетняя старуха не понтирует?

-- Так вы ничего про нее не знаете?

-- Нет! право, ничего!

-- О, так послушайте:

Надобно знать, что бабушка моя, лет шестьдесят тому назад, ездила в Париж и была там в большой моде. Народ бегал за нею, чтоб увидеть la Venus moscovite;1) Ришелье за нею волочился, и бабушка уверяет, что он чуть было не застрелился от ее жестокости.

В то время дамы играли в фараон. Однажды при дворе она проиграла на слово герцогу Орлеанскому что-то очень много. Приехав домой, бабушка, отлепливая мушки с лица и отвязывая фижмы, объявила дедушке о своем проигрыше и приказала заплатить.

Покойный дедушка, сколько я помню, был род бабушкина дворецкого. Он ее боялся, как огня; однако, услышав о таком ужасном проигрыше, он вышел из себя, принес счеты, доказал ей, что в полгода они издержали полмиллиона, что под Парижем нет у них ни подмосковной, ни саратовской деревни, и начисто отказался от платежа. Бабушка дала ему пощечину и легла спать одна, в знак своей немилости.