- Опять она! Точно! А это плащ у неё такой длинный. Укрылась капюшоном, и лица не видно.
- Оля, давай ешь!
Оля внезапно вздрагивает от недовольного бабушкиного голоса и вспоминает, что сидит за ужином. Перед ней тарелка с холодной манной кашей, в которой плавает луна нерастаявшего сливочного масла. Тусклый свет слабой лампы льётся на стол с потрескавшейся скатертью, на коричневые стены и календарь, который купили ещё в позапрошлом году, потом обрезали и оставили висеть на стене. Пытаясь проглотить очередной загустевший комок, Оля умоляюще смотрит на календарь. С него, наблюдая за всей церемонией, грустным и понимающим взглядом глядит лик Пресвятой Богородицы.
Оля сидит прямо напротив окна и в который раз, забывая про кашу и приоткрыв рот, вглядывается в раннюю ноябрьскую черноту. За неровной сеточкой пожелтевшего тюля, в конце длинной плохо освещённой улицы начинается заводской парк. Там уже зажглись низкие, склонившие головы друг к другу фонари, издали кажущиеся маленькими чёрточками. За парком чернеет проходная завода, где работает мама. Она сегодня поздно пришла с работы и сидит в своей комнате, наверно, уютно устроившись в кресле с вязанием, и её красивые тонкие пальцы быстро-быстро орудуют сверкающими спицами.
Оля вздыхает. Часы на стене в прихожей укоризненно и громко напоминают, что прошло уже полчаса. Белые чёрточки-фонари, красные огоньки заводской трубы, звериные жёлтые глаза домов неподвижно смотрят на Олю и кажется, хранят какую-то тайну.
Затаив дыхание, стараясь не шевелиться, Оля смотрит и ждёт, когда снова появится она, Тётя Ночка. Оля однажды видела её во сне - украдкой, сзади, когда та шла по улице в сторону парка. Она очень похожа на маму, только волосы длинные и распущенные, и вся светится пронзительно ярким светом. Оле так хотелось догнать Тётю Ночку и разглядеть её лицо, но она стояла на одном месте как вкопанная, и не могла сделать ни шагу. Зато каждый вечер в окне нет-нет, да и мелькнёт её жёлтая фигура в плаще, укрытая капюшоном от посторонних глаз.
- Оля, не съешь кашу - цыгане приснятся!
Бабушка выглядывает из прихожей, судорожно протирает передником очки, грозит пальцем и уходит обратно в гостиную, где тихо бурчит телевизор. Оля уже чётко представляет себе, кто такие цыгане. Хотя они ей так и не приснились ни разу. Это существа с ногами, крыльями и длинной, как труба, головой. И плащ у них есть, жёлтый, как у Тёти Ночки. А ещё бывает зелёный. И так же, как Тётя Ночка, они живут в царстве ночной темноты и старательно прячут под капюшоном свои лица.
День у Оли прошёл как обычно. Утром мама отвела её в садик и едва дождавшись, пока та неумело переоденется, бросила с улыбкой "Пока!" и побежала прочь. Долго Оле мерещилась эта улыбка и милые золотые кудряшки, исчезающие в дверном проёме...
После обеда детей уложили спать, и Олина раскладушка опять оказалась рядом с тем самым мальчиком, которого она боялась. Он щипал её и стукал по ногам, а когда та принималась тихонько плакать, щипал ещё сильнее и заставлял смеяться. И Оля изображала веселье с полными слёз глазами, потом закрывалась с головой одеялом и долго лежала, всхлипывая и мечтая, что прямо сейчас придёт бабушка и заберёт её домой.
Бабушка пришла только вечером, когда уже стемнело и они гуляли на веранде.
- Намучились мы с ней! Очень плохо ест! Смотрит на всех, ворон считает. Дети уже над ней смеются! - жаловалась воспитательница.
Оля понурила голову и поплелась за бабушкой, слушая, как пронзительно гудит ветер в водосточной трубе и как раздражённо хлопает он калиткой. И они ушли в темноту...
Настенные часы щёлкают и выждав паузу, медленно отбивают девять. Бабушка опять вбегает на кухню, всплёскивает руками и охает.
И тут Оля решается. Один за другим исчезают во рту вконец затвердевшие куски манной каши. Чтобы успокоить бабушку. Чтобы взяв пустую тарелку, радостно влететь к маме в комнату и увидеть, как одобряюще смеются её уставшие глаза.
- Мама, смотри, я всю тарелку съела!
- Ну всё, у нас сегодня праздник!