Позвольте вновь пригласить вас в путешествие — на этот раз к сердцу Петербурга, к его истоку и колыбели: к Петропавловской крепости. Этот величественный памятник архитектуры и истории словно хранит в своих стенах дыхание минувших эпох — ведь именно отсюда, с Заячьего острова, начался город на Неве. Да, здесь, на Заячьем острове, когда‑то зазвучали первые удары топоров, положившие начало городу на Неве. В прошлый раз мы с вами уже ступали по мостам, ведущим к крепости, разглядывали древнейшие ворота Петербурга и прогуливались вдоль Невской куртины. Сегодня же нас ждут новые открытия — продолжим наше знакомство с этим неповторимым местом?
Давайте двинемся дальше — к площади перед Нарышкиным бастионом. Тут, совсем рядом, притаилась Тюрьма Трубецкого бастиона — место, от которого веет историей и тайнами. А если посмотреть напротив бастиона, в сквере, вы заметите нечто любопытное — арт‑объект под названием «Время мастера». Да‑да, это часы! Точнее — солнечные часы, которые словно напоминают: время здесь течёт по‑особому, в ритме старинной крепости.
Этот удивительный арт‑объект возник словно из сплетения металла и солнечного света, чтобы напомнить: время — не просто стрелки на циферблате, а труд, талант и неуловимая связь поколений. Создали композицию российские кузнецы Владимир Сохневич и Василий Кондуров. Идея зародилась в мае 2014 года на фестивале «Золотой Двутавр», проходившем в крепости. Мастера задумали не просто солнечные часы, а символ преемственности ремесленного искусства. К работе присоединились около пятидесяти кузнецов из России, Финляндии и стран Балтии. Каждый выковал свою заклёпку — малую, но важную часть общего замысла.
Так «Время мастера» стало интернациональным творением, в котором переплелись разные традиции. 4 сентября 2014 года арт‑объект установили возле южного фасада Комендантского дома. Кованая спираль высотой более двух метров и периметром три метра весила около пятисот килограммов — для монтажа понадобились кран и грузовик. Авторы хотели не просто подарить городу часы, а отдать дань уважения безымянным мастерам, строившим Петербург, напомнить о ценности ручного труда в цифровую эпоху и создать символ связи времён — от первых каменщиков крепости до современных кузнецов.
В ясный день тень от гномона скользит по спирали, отмечая солнечное время — оно отличается от городского примерно на два часа. Арт‑объект словно шепчет: есть время механическое и время природное, и каждое по‑своему ценно. Люди приходят сюда не только посмотреть. Появилась традиция касаться большого солнца на конструкции — на удачу. В этом жесте читается что‑то древнее: прикосновение к памяти мастеров, чьи руки когда‑то создавали этот город. «Время мастера» не кричит о себе. Оно тихо говорит с тем, кто готов слушать, — о терпении, красоте несовершенства и вечности, рождённой из простых движений молота и пламени.
Рядом с солнечными часами, всего в нескольких шагах, раскинулась загадочная композиция «12 стульев». Она притягивает взгляд, будит воображение — и тут же окутывает лёгкой тайной. Нигде не сыскать точного ответа: что же хотел сказать автор? На первый взгляд кажется, будто перед тобой необычный циферблат — круг, разделённый на сектора, в каждом — стул. Но стрелок нет, и время здесь не измерить привычным способом. Может, это отсылка к знаменитому роману Ильфа и Петрова? Однако и эта догадка спотыкается: в книге речь идёт о едином гарнитуре, а здесь каждый стул неповторим — разный по форме, материалу, характеру. Один вычурен и витиеват, другой строг и лаконичен, третий будто пришёл из иной эпохи.
В голове сами собой рождаются версии — не как истины, а как игры ума, как шёпот ветра среди этих молчаливых сидений. Первая мысль — символичная: двенадцать стульев как двенадцать апостолов, учеников Христа. Круг — знак вечности, единства, духовного круга, где каждый занимает своё место. Может, это намёк на нечто возвышенное, на путь, где у каждого — своя роль, своё предназначение? Вторая — шутливая, лёгкая, словно кадр из кино: а что, если это стулья двенадцати друзей Оушена? Представьте: здесь сидел остроумный Дэнни, там — хладнокровный Расти, а вот этот, чуть покосившийся, явно принадлежал кому-то из тех, кто вечно попадает в переделки. Идея смешная, но отчего-то уютная — как будто искусство разрешает нам улыбнуться и на миг стать частью голливудской истории.
Но больше всего сердцу откликается третья версия — поэтическая, сказочная. Двенадцать стульев как двенадцать месяцев из пьесы Маршака. Каждый — со своим нравом, своей историей, своим временем года. Вот стул сурового Января — массивный, холодный, с резными узорами, напоминающими иней. А рядом — лёгкий, воздушный стул Мая, будто сплетённый из ветвей и цветов. И кажется, что если сесть на любой из них, то почувствуешь дыхание соответствующего месяца: прохладу осени, жар июля, свежесть весенней оттепели. И что особенно удивительно — на этих «крепостных» стульях можно посидеть! Они не ограждены лентой, не спрятаны за стеклом. Ты подходишь, выбираешь один, опускаешься — и вдруг ощущаешь себя частью этой загадки. Может, именно в этом и был замысел: не просто смотреть, а проживать, прикасаться, придумывать свою историю.
Так композиция «12 стульев» остаётся открытой книгой — без последней страницы, без однозначного ответа. Она приглашает нас не искать истину, а творить её. Каждый видит своё, каждый уносит с собой свою версию, свой шёпот времени, свой стул в бесконечном круге историй. На самом деле эта необычная композиция создана петербургским художником Валерием Николаевичем Галкиным при участии мастеров Гильдии кузнецов и художников по металлу Санкт‑Петербурга и Северо‑Западного региона. Называется она «12 стульев» и расположилась в тихом сквере Петропавловской крепости — словно спряталась от суеты, приглашая замедлиться и вглядеться.
Изначально замысел был связан с романом Ильфа и Петрова: Галкин хотел воплотить образ мебельной мастерской Гамбса и создать фонтаны‑шутихи. Но со временем идея переросла в нечто большее — в философское размышление о времени, отлитое в металле. Двенадцать кованых стульев выстроены по кругу, напоминая циферблат часов. Каждый стул ковался отдельно, потому все они разные — с собственным характером, изгибом спинки, узором подлокотников. В этом — глубокий смысл: единство целого складывается из неповторимых частей. Четыре самых крупных стула отмечают направления, соответствующие 3, 6, 9 и 12 часам, — они словно стражи времени, застывшие в вечном дозоре.
Вставки из цветного стекла, созданные художниками Ириной Суворовой и Игорем Томским, переливаются на солнце, добавляя композиции игру света и тени. А в центре круга возвышается кованое дерево — причудливое, с ветвями, сплетёнными в узор, напоминающий глобус. Оно словно соединяет времена и пространства, напоминая о вечном круговороте жизни. Сначала «12 стульев» украшали Летний сад. Но в 2009–2012 годах, во время его реконструкции, композицию временно перенесли. В 2010 году она обрела новый дом в Петропавловской крепости — и здесь, среди старинных стен, зазвучала по‑новому.
Это место выбрано не случайно. Архивные записи свидетельствуют: в 1728–1729 годах на этом самом месте находился «казённый мастеровой двор» с кузнечными горнами. Здесь трудились кузнецы — те, кто ковал железо и воплощал замыслы строителей Петербурга. Так «12 стульев» словно восстановили прерванную нить времени, напомнив о ремесленном духе города и любимом занятии Петра I — кузнечном деле. Сегодня люди приходят сюда, чтобы присесть на один из стульев, коснуться кованых ветвей дерева, задуматься о чём‑то своём. Кто‑то видит в композиции отсылку к литературному шедевру, кто‑то — метафору жизненного пути, где каждый стул — этап, а круг — бесконечность. Но всех объединяет одно: здесь время будто замедляется, позволяя услышать шёпот истории и ощутить связь времён — от первых кузнецов крепости до наших дней.
Отдохнули? Тогда продолжим наше путешествие во времени. Перед нами — Обер‑офицерская гауптвахта. Когда‑то здесь звучали команды караула, а за толстыми дверями томились арестованные офицеры. Молчаливые стены помнили и строгие допросы, и тихие размышления о судьбе… А сегодня в этих же стенах кипит иная жизнь: здесь работает дирекция Государственного музея истории Санкт‑Петербурга. Прошлое не исчезло — оно преобразилось, став частью большой исторической летописи города.
Построили его в 1748–1749 годах, сменив прежнюю деревянную гауптвахту, которая к тому времени уже обветшала. Первоначальный облик был сдержанным: одноэтажное каменное строение с открытой галереей из семи арок вдоль главного фасада, деревянной балюстрадой и высокой черепичной кровлей. Стены выкрасили в светло‑розовый цвет — неброско, но достойно, в духе времени. Шли десятилетия, и здание постепенно менялось. Со временем черепичную кровлю заменили на более практичную железную. А в начале XX века, в 1906–1907 годах, гауптвахту существенно перестроили. За работу взялся архитектор В. Ф. Асмус. Он надстроил второй этаж и придал фасаду черты неоклассицизма: появился монументальный портик с четырьмя сближенными попарно колоннами, антаблемент и невысокий фронтон.
Стены перекрасили в жёлтый, а детали выделили белым — так здание обрело более строгий и представительный вид. Здесь, за толстыми стенами, когда‑то содержались офицеры, нарушившие воинскую дисциплину. Не каземат в полном смысле, но и не гостевые покои — место, где время тянулось медленно, а каждый день напоминал о чести и долге. В тиши коридоров шептались о проступках, размышляли о последствиях, ждали решения начальства. Порой здесь находили приют и те, кого временно отстранили от службы по иным причинам — не преступникам, но оступившимся. Среди арестантов гауптвахты бывали и известные офицеры. Хотя имена большинства давно забыты, в архивах сохранились упоминания о служивших в гарнизоне крепости штаб‑офицерах, попадавших сюда за мелкие прегрешения: опоздания на дежурство, несдержанность в словах, нарушения формы одежды.
Для них это было не столько наказанием, сколько уроком — напоминанием о том, что даже в мелочах офицер должен оставаться образцом выдержки и порядка. С годами гауптвахта сменила профиль. До 1960‑х годов здание оставалось в ведении Ленинградского военного округа. А с 1970 года здесь разместилась дирекция Государственного музея истории Санкт‑Петербурга. Так бывшая караульная служба обрела новую жизнь — теперь она хранит не дисциплинарные дела, а память о веках, пролетевших над крепостными бастионами.
А вот и он — Пётр I Шемякина, сидит на троне прямо на Плясовой площади, перед Гауптвахтой. Помню, как когда‑то все только и говорили об этом памятнике: в газетах, по телевизору — всюду шли споры. Главное — пропорции. Кому‑то казалось, что фигура слишком вытянута, кому‑то — что в этом и есть замысел. Горячились, доказывали, обсуждали… А потом всё улеглось. И знаете что? Памятник остался. Стоит себе, смотрит на бастионы, на Неву, на нас. И чем дольше я на него гляжу, тем больше понимаю: в нём есть правда. Не фотографическая, а художественная. И мне это нравится. Нравится, что он не даёт забыть: искусство — это всегда диалог, иногда шумный, иногда тихий, но всегда живой.
Памятник вниманием не обделен, здесь всегда многолюдно, желающих запечатлеть себя рядом с царем хоть отбавляй! А сейчас увидим Инженерный дом, историческое здание, в котором размещались чертежная мастерская, архив и цейхгауз (кладовая, складское помещение) инженерной службы.
Построили дом в конце XVIII века, когда город уже прочно утвердился на берегах Невы, но по‑прежнему нуждался в надёжной защите. Крепость давно перестала быть передовым фортом, однако оставалась символом государственной мощи, и её укрепления требовали постоянного внимания. Именно для тех, кто отвечал за эту непростую задачу — за ремонт бастионов, обновление валов, прокладку подземных ходов, — и возвели Инженерный дом. Сегодня Инженерный дом живёт новой жизнью. В его залах разместились экспозиции, рассказывающие о фортификации, инженерии, истории крепости.
Здесь можно увидеть подлинные инструменты чертёжников, модели бастионов, пожелтевшие листы с расчётами — всё то, что когда‑то было частью повседневной работы. И если прислушаться, кажется, будто где‑то за стеной всё ещё шуршит перо по бумаге, будто кто‑то тихо произносит: «Проверь ещё раз угол наклона — от этого зависит всё».
Вернёмся к зданию Гауптвахты — именно отсюда открывается один из самых живописных видов на Петропавловский собор. Его стройный шпиль устремляется в небо, будто стремится коснуться облаков, а вдали, на фоне величественного силуэта храма, различается лёгкая дымка цветущей сирени. Сирень раскинулась неподалёку от самой Гауптвахты — её нежные кисти словно обрамляют перспективу, ведущую к собору. Этот контраст — строгость каменной архитектуры и мягкость весенних цветов — создаёт удивительно гармоничный образ. Завораживающий вид, не правда ли?
При подготовке одной публикации мне довелось обнаружить стихи Сергея Аркадьевича Андреевского — поэта и критика, жившего в XIX — начале XX века. Его строки, словно кисть художника, оживляют образы Петербурга. Вот какой отрывок привлёк моё внимание:
У самых вод раскатистой Невы,
Лицом к лицу с нарядною столицей,
Темнеет, грозный в памяти молвы,
Гранитный вал с внушительною спицей.
Там виден храм, где искони внутри
Опочивают русские цари,
А возле стен зарыты коменданты…
Именно последняя строка — «А возле стен зарыты коменданты…» — становится для нас отправной точкой. Именно она подводит нас к рассказу о Комендантском кладбище Петропавловской крепости — самом старом и самом маленьком кладбище Санкт‑Петербурга. Представьте: вы стоите у восточного фасада Петропавловского собора. Перед вами — величественный храм, символ имперского величия и памяти о державных свершениях. Но стоит лишь сделать несколько шагов в сторону, как взгляд падает на скромное, тихое место за невысокой оградой — Комендантское кладбище.
Здесь, в тени соборных стен, нашли последний приют коменданты Петропавловской крепости. Эти люди занимали особое место в иерархии города: в отсутствие императора и генерал‑губернатора обер‑комендант становился главным человеком в Петербурге. Он руководил возведением укреплений, боролся с наводнениями, отражал нападения неприятеля — словом, стоял на страже безопасности молодой столицы. Первое захоронение здесь появилось в 1720 году: у алтарной стены строящегося собора похоронили Романа (Роберта) Вилимовича Брюса — шотландца по происхождению, участника Азовских походов и Северной войны, обер‑коменданта Петербурга с 1704 года.
Считается, что сама идея хоронить комендантов у стен собора принадлежала Петру I. И действительно, вскоре рядом с Брюсом нашли упокоение ещё два обер‑коменданта — Михаил Осипович Чемезов и Яков Хрисанфович Бахмиотов. С годами кладбище росло. Здесь покоятся коменданты разных эпох — от петровских времён до начала XX века. Каждый из них внёс свой вклад в жизнь крепости: следил за порядком, контролировал хозяйственную деятельность, выполнял представительские функции при визитах высоких гостей. С 1831 года комендант даже открывал навигацию на Неве — для этого ему предстояло переплыть реку и поднести императору кубок с невской водой. Сегодня на кладбище можно насчитать около двух десятков надгробий — не все коменданты были похоронены здесь, ведь учитывались и их личные пожелания.
Некоторые предпочли упокоиться рядом с родными, вне стен крепости. Но те, кто нашёл последний приют у собора, словно и поныне несут свою службу — молчаливо хранят память о веках, когда Петропавловская крепость была не музеем, а живым, дышащим организмом, сердцем города. Когда бродишь между надгробиями, невольно представляешь, как эти люди ходили по тем же дорожкам, смотрели на тот же шпиль собора, принимали решения, от которых зависела судьба Петербурга. Их жизнь была подчинена долгу — строгому, порой суровому, но неизменно честному.
Комендантское кладбище — это не просто место погребения. Это молчаливый рассказ о тех, кто стоял на страже крепости, кто хранил её традиции и передавал их из поколения в поколение. Здесь нет пышных монументов, нет громких эпитафий — лишь скромные плиты, покрытые мхом, да тихие тени деревьев, склонившихся над могилами. И когда читаешь строки Андреевского — «А возле стен зарыты коменданты…» — понимаешь: в этих словах не только констатация факта, но и глубокое уважение к людям, чья жизнь была отдана служению крепости и городу. Это напоминание о том, что за величием дворцов и соборов всегда стоят простые люди — те, кто трудился, охранял, строил и защищал. Так Комендантское кладбище становится не просто историческим объектом, а местом, где можно ощутить дыхание прошлого, услышать шёпот времени и почувствовать связь эпох.
Кладбище располагается именно здесь — у алтарной стены собора, в узком пространстве между самим собором и Великокняжеской усыпальницей. Тишина и сдержанная торжественность места невольно заставляют замедлить шаг. Глядя на молодого человека, который явно стремился разглядеть надгробные надписи поближе, я и сам ощутил похожее желание — взобраться на фундамент забора, приблизиться к камням, прочесть имена и даты, застывшие в вечности. Желание разглядеть надгробные надписи поближе понятно: камни манят своей таинственностью. Но не обязательно взбираться на забор, оказалось достаточно просунуть фотоаппарат сквозь решётку. В кадре проступят буквы, и история станет чуть ближе.
На территории Петропавловской крепости раскинулся целый мир музеев и выставок — каждый со своим характером, своей историей, своим голосом. Но среди них есть один, от которого по коже невольно пробегает холодок, — музей «Инквизиция. Средневековые орудия пыток». Или, как его порой называют короче, Музей пыток. Название звучит пугающе, почти как предостережение. И всё же, пока я стоял у входа, ловя в объектив камеры его тёмный портал, мимо проходили люди — одни с любопытством, другие с едва заметной тревогой, но все с решимостью переступить порог. Казалось, сама атмосфера звала заглянуть за грань привычного, прикоснуться к тёмной странице человеческой истории. Впрочем, посещения музее нас ждет в последующих публикациях!
А Музей Пыток находится совсем рядом с Соборной площадью...
Спасибо, что уделили время и, надеюсь, вам было интересно и познавательно. Продолжение следует! Меня зовут Михаил, и я приглашаю вас продолжать исследовать город вместе: подписывайтесь на канал, следите за новыми публикациями. Если понравилось — поставьте лайк, это будет лучшей наградой. До новых встреч!