Был поздний вечер и он сел писать письмо. Читал он очень много, а писал мало: в основном про общих знакомых и было понятно, что, собственно, ему и писать-то не о чем. Он редко писал стихи, а в юности еще реже, а когда писал и получалось неплохо, то редко кто их читал, а читать - это было его привилегией, и кроме брата и Еванджелины, никто ее не знал. И только сейчас он перечитывал свое нежное стихотворение «На красивом берегу над неспокойной рекой» и ему было невыносимо жалко себя. Что-то было неправильно, и теперь он это видел.
Он посмотрел на часы и удивился: было всего девять вечера. Неужели так много он не успел сделать за день? Он написал на полях письма: «Не успел», и вышел из дома.
Главное, что он успел, было то, что на посту уже никого не было и потому ему не нужно было искать кого-то, чтобы поговорить. Он шел по темной улице, оставляя ноги на снегу, и на душе становилось легче и легче, пока он не дошел до берега реки.
Он бросился к воде, что-то кричал, но он не мог найти ни плавающих, ни купающихся людей.
Тогда он встал на колени, опустил голову в ледяную воду, и стал молиться.
- Господи, Господи, - произнес он. - Я знаю, что ты есть. Я знаю тебя, я не умею так, как ты, писать стихи, но все-таки я прошу тебя, пожалуйста, сделай так, чтобы наши с Еванжелиной отношения исправились.
На какое-то мгновение он замер, всем телом ощущая, что это поможет и придет облегчение, но почти тут же услышал за спиной стон. Он обернулся и увидел, как Еванжина пытается освободиться из его объятий.
Она, по-видимому, сошла с ума, и так и сидела у берега в позе лотоса, закрыв глаза и что-нибудь бормоча себе под нос. Ему было стыдно за нее и он, вытерев рукавом мокрый от снега лоб, стал убеждать ее, что она сошла с катушек, и что это нормально, когда два человека любят друг друга.
Чуть позже к ним присоединился странный старик, который светил фонариком в темноте и явно мешал им, хотя и не бранился.
Они еще долго сидели на снегу и, кутаясь в пальто, продолжали спорить.