И у меня, и у мамы, и у бабушки есть те, кто на нас обиделся. Причём обиделся крепко. На годы. На всю жизнь.
Люди-кометы
Это ведь только мы не должны ни на кого обижаться, можно объявляться через пятнадцать лет, звонить среди ночи: «Галь, а ты не подскажешь мастера по ремонту холодильника? Галь, а сколько ты щас получаешь? А Ира в каком классе?»
Ира – это я. Их дети школу давно закончили, а я, наверное, в каждом классе сижу по три года.
Мы не должны на них обижаться, когда они через пятнадцать лет отсутствия в шесть часов утра позвонят и спросят: «Ну чё вы там, янтарную кислоту пьёте? Как-то нехорошо, что мы с вами так расстались. Я думаю, что вы вполне симпатичные люди. На мой инстаграм не подпишитесь?»
Эти люди - кометы, которые пролетают на горизонте раз в энное количество лет.
Я почти уверена, что в тот момент, когда я буду ставить свою подпись в загсе, мне придёт сообщение от какого-нибудь условного Петера: «Я был неправ, давай начнём всё сначала».
Я почти уверена, что, когда я ночью со схватками в предродовой палате буду прыгать на фитболе, мне позвонят или напишут: «Слушай, Ир. Тут есть заманчивое предложение. Надо написать статью о счастье. Но срочно. К утру успеешь?»
Решить вопрос ударом в нос
Когда я издалека видела ту женщину, соседку из первого подъезда, у меня внутри каждый раз всё сжималось, и я переходила на другую сторону улицы. Я даже имени её не знала. Она была маленькая, квадратная, со светло-сиреневыми волосами, маленькими широко расставленными глазками, похожая на своего бульдога. Я не могла её видеть. Она ударила мою бабушку в нос. Мою бабушку! В нос!
Я и понять не успела, как всё произошло. Бабушка везла меня на санках, за мной с лаем бросился бульдог. А я в детстве панически боялась собак. Пальцы от них прятала, чтобы они подумали, что опоздали: их опередила какая-то другая собака и уже откусила мне пальцы. И всё – поживиться тут больше нечем. Почему-то я была уверена, что кусать будут за пальцы.
Когда на мои санки с лаем метнулся соседский бульдог, первая моя мысль была: «Мы все умрём!» И, не знаю, что я сделала – сжалась, сгруппировалась…
- Что вы тут выпустили своего кобеля! Здесь дети гуляют! – набросилась на соседку бабушка.
«Набросилась» вербально. Та же сразу набросилась на бабушку невербально. С кулаками. Ударила бабушку в нос. Бабушка не стала отвечать ей тем же. Просто сказала ей, что она «хамка» и «нахалка» и увезла меня.
Сколько лет они не разговаривали! Много, очень много… Издох бульдог, около нашего дома построили огромную шестнадцатиэтажку символичной буквой «Г», горку нашу засыпали, кататься на санках негде стало, да и некогда.
Мы начали здороваться, осторожно, будто ступая на тонкий лёд, стали улыбаться друг другу.
Мы выбираем, они выбирают, как это часто не совпадает…
А вот с другой соседкой было хуже. Никто уже никогда больше не улыбался, не разговаривал. До самой своей смерти она бабушку не простила. Потому что бабушка моя страшное совершила.
Как-то шли они с каких-то выборов, встретились на улице Энгельса.
И та спросила:
- Лид, ты за кого проголосовала?
А бабушка так просто, от души и сказала, за кого.
Та в лице изменилась. Сначала покраснела, потом позеленела:
- Да ты чего?! Да ты!..
На первой же развилке развернулась на девяносто градусов и другой дорогой пошла, дворами, хотя там грязно и мокро было, а на ней были сапожки замшевые.
Никогда она больше с бабушкой не разговаривала. Даже не здоровалась, будто бабушка нам одним своим голосом всю жизнь предопределила.
А ведь говорил Марк Твен: «Если бы от выборов что-то зависело, нам бы не позволили в них участвовать».
Ещё у меня есть: "Продолжать с вами разговор бесчеловечно с моей стороны". Хотела произвести впечатление на профессора? Произвела!