Несколько видных литературоведов, работавших в И ФЛИ ,
в частности Лукач и его коллега и соратник Михаил Лифшиц1,
являлись также ведущими авторами одного из главных журналов 1930-х годов, посвященных литературной теории и критике,
«Литературный критик» (основан в 1933 году). Главный редактор этого издания, Елена Усиевич, была дочерью^Феликса Крона
и в свое время ехала вместе с отцом на поезде, который в апреле
1917 года доставил Ленина из Цюриха обратно в Россию, — факт,
обеспечивший журналу определенную защиту. Теоретические позиции, которых придерживалась эта группа в 1930-е годы, обычно
именуют «сталинистскими», и само основание журнала объясняют
этим обстоятельством. «Литературный критик» играл активную
роль в кампании против «социологии», также поддержанной сверху (под «социологией» понимался анализ
литературных произведений исключительно с точки зрения отражения
в них материальных отношений и классовой борьбы). Свое понимание «марксистской эстетики» Лукач и Лифшиц сформулировали
еще в 1920-е годы (Лифшиц в 1927-м, Лукач около 1923-го), когда их
пути расходились с доминирующими тенденциями советской культуры (пролетарской культурой и конструктивизмом), и в значительной
степени сохраняли верность своим взглядам уже после того, как они
подверглись критике в конце 1930-х годов (см. главу 9), вплоть до своей
смерти в постсталинскую эпоху (Лукач умер в 1971-м, Лифшиц —
в 1983 году). Иначе говоря, временами их позиции совпадали
с «генеральной линией», но временами расходились. Как бы там
ни было, периодом расцвета для кружка Лифшица были именно
1930-е годы, которые он в своих воспоминаниях описывает как
время бодрящей полемики (возможно, бодрящей главным образом
для самого Лифшица, ведь на протяжении большей части этого
десятилетия власть была на его стороне).
Теоретической работе, нашедшей отражение на страницах журнала, предшествовала вышеупомянутая публикация ранее не известных
писем Маркса и Энгельса по вопросам литературы. И издание этих
текстов в 1931— 1933 годах, и появление затем фундаментальных
работ по «марксистско-ленинской эстетике» в основном были
результатом усилий небольшой группы исследователей, тесно связанной с «Литературным критиком» и ИФЛИ: Лукача, Лифшииа,
а также Михаила Эрнста Фишера, Франца Шиллера и их давнего
покровителя, бывшего комиссара культуры и просвещения Анатолия
Луначарского (умершего в 1933 году)1.
Лукач вернулся в Москву из Берлина в марте 1933 года и устро
ился сначала в Институт литературы при Академии наук, а затем
в Институт философии, где работал до 1938 года. Это был период
самого активного обсуждения теории социалистического реализма,
и Лукач стал авторитетной фигурой в этих дебатах. Хотя он и не
был официальным представителем этой теории, его публикации
середины 1930-х годов предлагали самую убедительную, логичную
и аргументированную формулировку принципиально динамических
основ соцреалистического «метода». В них он отстаивал идею то
тальности, доступ к которой обеспечивает именно эстетика, — но
эстетика не как академическая «наука о прекрасном», а скорее как
некое целостное философско-историческое мировоззрение.
В центре внимания текстов Лукача этого периода стоит проблема
тичная оппозиция частного и общего, которую, по утверждению Терри Иглтона, разрешает эстетика. Среди ряда статей Лукача, напеча
тайных в «Литературном критике», ключевым в этом плане является эссе «Рассказ или описание?» (1936)Ч В этом тексте, который во
многих отношениях переформулирует точку зрения, представленную
в некоторых более ранних работах Лукача, в частности в его берлинской статье 1932 года «Репортаж или портрет» (см. главу 1), он по
видимости описывает то, что происходило в европейском романе
XIX века, а на деле предписывает, чем должен быть соцреалистический роман века X X . Лукач противопоставляет «рассказ» и «описание» как две стратегии репрезентации, давая им соответствующую
оценку (рассказу — положительную, описанию — отрицательную)
и используя в качестве примеров этих двух подходов разные способы
описания скачек Львом Толстым (в «Анне Карениной») и Эмилем
Золя (в «Н ан а»). Основное внимание Лукача сосредоточено на использовании деталей в этих двух эпизодах: он утверждает, что если
у Золя специфические особенности конных скачек имеют статус самоценного материала, то Толстой в «Анне Карениной», хотя и вводит
в рассказ многочисленные подробности, однако подчиняет их общей
линии сюжета. Лукач предпочитает использовать в своем тексте не
слово «деталь», а слово «случайность» (Zufallige в немецкой версии
статьи). Другими словами, он осуждает описание фактов и частностей
самих по себе и выступает за главенствующую роль общего нарратива
(«фабулы», или «рассказа») в композиции литературного произведения, настаивая на том, чтобы все детали имели дискурсивную
функцию. В изображении героев романа акцент должен ставиться не
на деталях, относящихся к их внутреннему, психическому миру, а на
деталях, связанных с рассказом о действии и практике.
По Лукачу, проблема чрезмерного внимания к детали (из-за которой он, безусловно, и именует ее «случайностью») состоит как
раз в том, что она случайна и требует доведения до сущностного
уровня «необходимости» (Notwendigkeit). А необходимость для
него как для марксиста по существу означает марксистско-ленинское понимание истории.