И все же после второго московского открытого процесса и февральско-мартовского пленума в стране так и не наступило полное умиротворение. Репрессии, хотя и предельно ограниченные, выборочные, продолжались. Но затрагивали они в те весенние месяцы 1937 г. преимущественно тех, кто совсем недавно занимал важные, очень высокие посты в НКВД. Ну, а основанием для них послужили три ареста: 3 февраля в Минске – наркома внутренних дел БССР, до того начальника секретно-политического отдела НКВД Г.А. Молчанова; 11 февраля в Харькове – начальника областного отдела УШОСДОР НКВД Украины, до марта 1935 г. секретаря ЦИК СССР А.С. Енукидзе; 22 марта в личном вагоне поезда, следовавшего из Москвы в Сочи, заместителя начальника оперативного отдела НКВД З.И. Воловича. Их показания и позволили Ежову, Агранову и другим ответственным сотрудникам главного управления госбезопасности спустя полтора месяца "раскрыть" два очередных антиправительственных "заговора" – в НКВД и НКО, а также, но тихо и для всех незаметно, завершить следствие по давнему "Кремлевскому делу", фигурировавшему на Лубянке под кодовым названием "Клубок".
31 марта из Москвы спецсвязью ушел очередной циркуляр, адресованный "всем членам ЦК ВКП" В нем сообщалось:
"Ввиду обнаруженных антигосударственных и уголовных преступлений наркома связи Ягода, совершенных в бытность его наркомом внутренних дел, а также после его перехода в наркомат связи, политбюро ЦК ВКП считает необходимым исключение его из партии и ЦК и немедленный его арест. Политбюро ЦК ВКП доводит до сведения членов ЦК ВКП, что ввиду опасности оставления Ягода на воле хотя бы на один день, оно оказалось вынужденным дать распоряжение о немедленном аресте Ягода (выделено мной – Ю.Ж.). Политбюро ЦК ВКП просит членов ЦК ВКП санкционировать исключение Ягода из партии и ЦК и его арест. По поручению политбюро ЦК ВКП Сталин".
Г.Г. Ягода был арестован 28 марта на основании ордера, подписанного Ежовым. Однако первый допрос его, несмотря на прямое указание о якобы нависшей над всеми страшной угрозе, которое содержалось в циркуляре, прошел только 2 апреля. Более того, вопросы, задававшиеся подследственному, касались лишь его отношений с директором кооператива НКВД Лурье, который неоднократно, используя загранкомандировки, вывозил из страны и продавал бриллианты.
Решительно изменили характер допросов только последовавшие аресты высокопоставленных сотрудников НКВД: 29 марта – бывшего секретаря коллегии наркомата П.П.Буланова и начальника административно-хозяйственного управления, в конце 1936 г. перемещенного на должность начальника УШОСДОР УССР, И.М. Островского; 1 апреля – бывшего начальника особого отдела, затем начальника управления по Восточно-Сибирскому краю М.И. Гая (Штоклянда); 11 апреля – заместителя Ягоды как в НКВД, так и в НКсвязи Г.Е. Прокофьева; 15 апреля – начальника отдела охраны К.В. Паукера; 22 апреля – начальника транспортного отдела А.М. Шанина. И здесь вряд ли случайным оказалось то, что двое из них, Шанин и Паукер, в разное время возглавляли службу безопасности высших должностных лиц страны; один, Волович, был напрямую связан с нею; еще один, сам Ягода, многие годы курировал ее; Гай отвечал за контрразведку в частях РККА, в том числе в расквартированной в Кремле Школе имени ВЦИК; наконец, Островский в последние месяцы являлся начальником Енукидзе. Потому-то ничего неожиданного в арестах бывшего коменданта Кремля Р.А. Петерсона и его заместителя М.А. Имянинникова 30 апреля, а еще раньше, 3 апреля, – начальника Школы имени ВЦИК Н.Г. Егорова уже не было.
В момент ареста Петерсон собственноручно написал показания, признал в них и само существование "кремлевского заговора", и свое прямое участие в нем, а заодно назвал и соучастников – Енукидзе, Корка, Медведева, Фельдмана.
Казалось, круг замкнулся. Начатое в январе 1935 г. дело "Клубок" – о заговоре с целью отстранения от власти группы Сталина и изменения курса страны и партии можно было считать закрытым. Однако Ежов и более чем активно помогавшие ему Я.С. Агранов, начальник отделения 4-го (бывшего секретно-политического) отдела ГУГБ НКВД М.А. Коган, оперуполномоченный того же отделения Уемов сумели повернуть расследование в совершенно иную, неожиданную сторону. Превратили его в следствие по делу о "заговоре в НКВД", тесно связанном с "контрреволюционной" деятельностью правых.
26 апреля Ягода наконец дал те самые показания, которых от него настойчиво добивались, – о своих "преступных связях" с Рыковым, Бухариным, Томским, Углановым. Мало того, он признал:
"Я действительно являлся организатором заговора против советской власти… Для этого имелся в виду арест моими силами членов советского правительства и руководителей партии и создание нового правительства из состава заговорщиков, преимущественно правых. В 1935 г. это было вполне реально, охрана Кремля, его гарнизон были в моих руках, и я мог это совершить". Иными словами, Ягода взял на себя всю ответственность за тот самый, но с принципиально измененным составом участников, "Кремлевский заговор", который он должен был расследовать как дело "Клубок".
Судя по всему, Ежов не собирался ограничиться раскрытием лишь "заговора в НКВД при участии правых". Он стремился к другому – любой ценой подтвердить те обвинения в адрес Бухарина и Рыкова, которые выдвигал дважды, на декабрьском и февральско-мартовском пленумах, и получить "неоспоримые факты", которые позволили бы именно ему подготовить в будущем еще один большой открытый политический процесс, на котором, как и предусматривалось решением февральско-мартовского пленума, обвиняемыми стали бы Бухарин и Рыков.
Однако все показания, добытые на Лубянке, пока оставались всего лишь материалами проводившегося следствия, своеобразными заготовками на будущее. Ими можно было воспользоваться при необходимости, а можно было и пренебречь, если бы ситуация изменилась. Пока же, в те весенние месяцы 1937 г., более характерным для узкого руководства оставались не репрессии, а привычные и мирные методы давления на латентную потенциальную оппозицию: перемещение членов ЦК из одного региона в другой на равноценную должность либо с понижением.
Предельно схожую кадровую политику можно было наблюдать тогда же в НКИДе, перевод в который с начала 20-х годов служил своеобразным основанием для последующей формально почетной высылки из страны известных оппозиционеров. Например, А.А. Коллонтай отправили в Норвегию, А.Г. Шляпникова – во Францию, В.А. Антонова-Овсеенко – в Китай, Х.Г. Раковского – в Великобританию, Л.Б. Каменева – в Италию. Теперь же наступила пора обратного движения полпредов, также порожденного сугубо политическими мотивами. 9 февраля из Мадрида отозвали М.И. Розенберга, весьма далекого от внутрипартийной борьбы, но слитком причастного ко всем существовавшим в СССР спецслужбам – к ОГПУ, к НКО и даже НКИД. 28 февраля из Анкары – Л.М. Карахана, давно известного своими близкими отношениями с Енукидзе. Хотя формальным поводом для отзыва их в Москву являлись назначения полпредами в другие страны, никто из них так и не был утвержден в равнозначных должностях.
Кроме двух полпредов, пришлось покинуть дипломатическую работу и замнаркома иностранных дел Н.Н. Крестинскому. 28 марта его перевели на точно такой же пост, но в наркомат юстиции. Основание и для этого перемещения – на этот раз по горизонтали – не было указано, однако можно предположить, что крылось оно скорее всего в его политическом прошлом. Ведь в дни Бреста и дискуссии о профсоюзах он безоговорочно поддерживал Троцкого, полностью разделяя и отстаивая его предложения. Тогда же, в 1919–1921 гг., Крестинский являлся членом ПБ и секретарем ЦК, продолжая поддерживать политику все того же Троцкого, за что, собственно, и был "сослан" в Берлин полпредом.
Наконец, 11 апреля сняли с должности и вывели – вторым по счету за 1937 г. – из состава правительства СССР М.И. Калмановича, три года занимавшего пост наркома зерновых и животноводческих совхозов. Причиной его падения, также нигде не зафиксированной, вполне возможно, стало настойчивое стремление его не вполне законными методами способствовать увеличению земельных площадей подведомственных ему совхозов за счет прежде всего колхозных полей, а также приусадебных участков колхозников и единоличников.
Но каковы бы ни были мотивы отзыва двух полпредов – перевода Крестинского и снятия Калмановича – высказанные выше предположительно или какие-то иные, главное заключалось в том, что никто из них тогда же не был